Молния встала под лопаткой и дальше не шла. Я тянула её через плечо, держала синий рукав зубами и слышала снаружи бодрый голос:
— Вам бы поспокойнее, честно.
Я даже не сразу поняла, что это мне. Мне 48. Стою в этой кабине, локоть в шторку упёрся, сумка на крючке качается, лампа сверху жарит в макушку. На руке ярлык болтается. Синее платье, между прочим. Не с блёстками, не с разрезом до ушей. Обычное. Просто живое.
Магазин у нас возле автовокзала, вечно там душно. На входе ремни, дальше кофты, в конце платья. Я шла вообще-то за одним. На юбилей к сестре. Не в халате же приходить. Взяла с вешалки два одинаковых — 46 и 48. Постояла с ними, как дура на развилке. Этот налезет или этот не унизит.
Продавщица тонкая, ногти молочные, бейджик Алина. Такие девочки смотрят на тебя так, будто ты сейчас либо купишься, либо нет, а им главное план.
— Если что, я рядом, — сказала она. — Угу.
Сначала я влезла в 46-й. Плечи встали колом, подмышкой шов затрещал, сумка с крючка грохнулась на плитку. Я наклонилась за ней и чуть лбом в зеркало не въехала.
В зеркале, конечно, красота. Волосы дыбом от шапки, спина красная, лицо как после маршрутки. Посмотрела на себя и хмыкнула: ну здравствуй, женщина, решившая среди бела дня проверить, имеешь ли ты право на синий цвет.
Сняла. Надела 48-й. Этот сел. Не идеально, конечно. На животе ткань легла честно, без комплиментов. Но рукав хороший, длина нормальная, и цвет такой, что лицо не серое. Я шторку приоткрыла на два пальца.
— Девушка, побольше не надо. Этот нормально.
Алина подошла, заглянула ровно настолько, чтобы успеть всё решить за меня.
— Ну... да. Но вам бы поспокойнее, честно. — В смысле? — Ну, что-то посолиднее. Это такое... девичье.
И ушла за вешалками, будто ничего не сказала.
У меня в пальцах остался рукав. Я его мяла и расправляла, мяла и расправляла. Смешно, да. Чужой человек сказал два слова — и я уже не платье вижу, а шею, руки, колени.
Всё сразу полезло. Откуда это взялось, когда успело. В это их «поспокойнее» меня, оказывается, упаковать легко. Быстро. Как зимние вещи в пакет.
Я села на пуфик и полезла в сумку за телефоном. Экран чёрный, как выключенное окно. В нём моё лицо кусками. Тушь под глазом, губа поджата, серьга криво. Я посмотрела секунду и убрала телефон обратно. Некому мне было это слать. Да и что слать? «Здравствуйте, меня тут за пять минут перевели в отдел тётенек»?
Шторка опять шевельнулась.
— Я вам другое принесла.
На вешалке висело бежевое. Плотное. Прямое. Не платье, а чехол на хорошее поведение.
— Вот это серьёзнее, — сказала Алина. — И сидеть будет спокойнее.
Я взяла вешалку. Ткань жёсткая, как на школьных шторах в актовом зале. Поднесла к себе. Всё. Если сейчас его надену, дальше можно уже не спорить. Ни с ней, ни с собой.
Куплю это бежевое, пойду на юбилей, сяду с краю, скажут: «Ой, как тебе идёт». И я даже кивну. Потому что так проще. Я очень удобная покупательница. Мне чуть нажми на возраст, и я сама себе рот закрою.
— Повесьте пока, — говорю. — Как хотите, — и плечом так дёрнула.
Я снова посмотрела в зеркало. Синий цвет был на мне. Не на двадцатилетней, не на тонкой девочке с бейджиком. На мне. На моей спине, которая устала таскать пакеты. На моих руках, которыми я вчера мыла противень. На животе, который никуда не денется, хоть ты его стыди, хоть нет.
И тут ногтем зацепила пластиковую бирку на рукаве. Та резанула палец. Мелочь. А у меня в горле прямо щёлкнуло.
Я отдёрнула шторку сама.
— Алина. — Да? — Мне вот это. — Синее? — Синее. — Оно смелое. — А поспокойнее мне не надо.
Она посмотрела уже без бодрости. Взяла вешалку, молча сняла магнит, расправила подол. Я стояла в колготках на холодной плитке и почему-то выпрямилась. Не красиво, не молодо. Просто спину расправила.
Пока она пробивала, я успела одеться и сунуть бежевое обратно ей в руки.
На кассе она сказала: — Пакет нужен? — Нужен.
Голос у меня дрогнул, как у человека, который не платье купил, а нахамил в райсобесе.
В автобусе пакет шуршал на коленях. Я всё норовила заглянуть внутрь, как будто оно там за эти пятнадцать минут могло передумать и стать бежевым. На остановке зашла в «Пятёрочку», купила молоко, хлеб и губку для посуды. Пакет с платьем повесила на локоть отдельно. Не к картошке.
Дома в прихожей сын крикнул из комнаты: — Мам, ты чего так долго? — Да платье мерила. — Купила? — Купила.
Он вышел, глянул на пакет.
— Ого. Синее? — Ага. — Нормальное.
И ушёл обратно к своему ноутбуку. Всё. Без философии, без «тебе идёт», без «по возрасту». Нормальное. Я аж хмыкнула.
На тумбочке у зеркала лежали ножницы для ниток. Я достала платье прямо в прихожей. Ткань ещё холодная, магазинная. Бирка торчала сбоку, как чужой язык. Я её отрезала. Не аккуратно, не на память. Чик, и всё.
Потом повесила платье не внутрь шкафа, где мои чёрные кофты висят строем, а снаружи, на ручку дверцы.
Пусть висит. Мне завтра с утра мимо него идти.
Скажите честно: у вас бывало, что чужое «по возрасту» прилипало к вам сильнее, чем сама вещь?