12 мая — день рождения Андрея Вознесенского (12 мая 1933 — 1 июня 2010) — одного из тех поэтов эпохи хрущёвской «оттепели», про которых сам Вознесенский написал в 1964-м:
Что нам впереди предначертано?
Нас мало. Нас, может быть, четверо.
Мы мчимся —
а ты божество!
И всё-таки нас большинство.
Ну вот, собственно говоря, их и было четверо, а с Беллой Ахмадулиной (1937—2010), которой посвящены строчки Вознесенского — пятеро, главных поэтических властителей дум эпохи хрущевской «оттепели». Вот они, кроме Ахмадулиной:
На даче Евгения Евтушенко в Переделкино. Поэтические властители дум эпохи хрущевской «оттепели»: Булат Окуджава (1924—1997), Андрей Вознесенский (1933—2010), Роберт Рождественский (1932—1994), Евгений Евтушенко (1932—2017). Фотография Дмитрия Бальтерманца 1987 года
Нас, конечно, больше интересует не чисто поэтическая, а общественная позиция этой четвёрки-пятёрки. Что ж, давайте по порядку...
Белла Ахмадулина (1937—2010)
О причинах своего разрыва с семьёй Беллы Ахмадулиной Евгений Евтушенко рассказывал так:
«Он [Борис Мессерер (1933 г.р.), муж Беллы Ахмадулиной] вообще был такой кухонный контрик... Когда он на кухне поднял тост за Пиночета, я перестал к ним ходить». «Один из таких салонных правдолюбцев однажды в моём присутствии поднял тост за генерала Пиночета, с садистским ёрничеством поглядывая, как я на это отреагирую. Я поставил бокал на стол, думая и о погибшем чистейшем идеалисте Альенде, и об отрубленных руках певца Виктора Хары, и о задохнувшемся от несвободы Неруде, и спросил:
– А почему?
– А потому, что, если бы не Пиночет, в Чили всё бы стало как у нас, – триумфально сказал этот человек, почти профессией которого было состоять при знаменитых красавицах, за что Бродский метко окрестил его кличкой «Body-gad».
Я не понял, почему если Брежнев такой, какой он есть, то Пиночет от этого становится лучше. Но «боди-гад» продолжал разглагольствовать:
– Мы только что вернулись из Америки… Народец, конечно, дерьмецо… Но всё-таки от самого паршивого американца пахнет лучше, чем от самого хорошего русского…
Я навсегда ушёл из этого дома».
Евгений Евтушенко на обложке журнала «Time» за апрель 1962
Насколько можно понять, г-жа Ахмадулина за тем же столом тоже присутствовала, но ни словом не возразила на сказанное супругом. Лично мне после этого её лирическое творчество становится не очень интересным, а вам? :)
Но пойдём дальше...
Роберт Рождественский был единственным из четвёрки, кто вступил в партию, в КПСС. Он считался наиболее «правоверным» из всей четвёрки с точки зрения марксизма-ленинизма. И даже вёл передачу на советском телевидении во времена второго Ильича — «Документальный экран».
Так или иначе, «что нам впереди предначертано?», выражаясь высоким штилем, окончательно выяснилось 5 октября 1993 года. Ведь поэт в России — больше, чем поэт. В этот день, вдогонку к расстрелу из пушек Верховного Совета России, появилось «письмо 42-х», которое некоторые из изображённых на заглавном снимке подписали. А некоторые — не подписали. Оно было опубликовано в газете «Известия». Из письма:
«Что тут говорить? Хватит говорить... Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли её продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?»
Подписала «письмо 42-х» Белла Ахмадулина. Это, конечно, логично, с учётом того, что выше было сказано про генерала Пиночета. Ровным счётом ничего удивительного нет в том, что, когда в России народился свой собственный Пиночет в лице Бориса Ельцина, Белла Ахатовна его поддержала..
Подписал «письмо 42-х» и Булат Окуджава, в молодости воспевший «комиссаров в пыльных шлемах», а потом отрекшийся от них. Позднее в интервью Булат Шалвович признавался, что «всю ночь смотрел» октябрьский расстрел Белого дома.
«– У вас, как у воевавшего человека, какое было ощущение, когда раздался первый залп? Вас не передёрнуло?
– Я наслаждался этим. Я терпеть не мог этих людей, и даже в таком положении никакой жалости у меня к ним не было».
1990-е. Анатолий Чубайс, Егор Гайдар и Булат Окуджава. «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке»
Подписал Роберт Рождественский. Подписал, несмотря на то, что он, единственный из «четвёрки» и «пятёрки», как сказано выше, зачем-то вступил в компартию, чего от него никто не требовал (все остальные были беспартийными). И вот теперь, в 1993-м, на излёте жизни, выступил за запрет всех коммунистических организаций. После чего все его «сто томов партийных книжек» стало можно смело отнести на помойку.
Кто же не подписал? Из четвёрки – Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. Последний даже написал такое стихотворение:
В Склифе
В какие нас бездны сбрасывают написанные от руки
Свобода, Равенство, Братство, где вместо запятых — курки?
И тенью от Белого дома, как выел пятно купорос,
с газет подымают ладони пробелы цензурных полос.
И русский под дулами русскими к стенке лицом встаёт,
прижат, как дверная ручка... Куда эта дверь ведёт?
Там раненый на хирурга хрипит,
без наркоза стерпя: «А ты за кого, херуга?!»
— Дурак, за тебя.
В палаты там прут с автоматами. Сестричкам грозит самосуд.
И банки отнюдь не с томатами оглохшие бабки несут.
На койках соседних в больнице
вдруг мой одноразовый шприц
вернёт к человеческой жизни
и жертв, и невинных убийц?..
4 октября 1994 г.
«С газет подымают ладони пробелы цензурных полос» — это было очень точное сравнение, на первой полосе «Независимой газеты» две заметки запретила военная цензура, вместо них были белые пятна — как будто две ладошки, прижатые к лицу газетной полосы...
Номер «Независимой газеты» от 6 октября 1993 года с заметками, удалёнными военной цензурой
Белые цензурные пятна на первой полосе вполне либеральной «Независимой газеты». Возможно, в этих пятнах Вознесенский с обострённой поэтической чуткостью увидел весь разгул будущей цензуры, который во всю свою необъятную ширь развернулся позже. (Хотя стихотворение было датировано двумя днями ранее выхода этого номера «Независимой»...) И действительно, если говорили, что «в каждой стачке кроется гидра революции», то и в каждом пятнышке цензуры кроется её безграничное всевластие...
Что же касается таких оппозиционных газет, как «Правда», «Советская Россия» и других, то они были просто-напросто запрещены и закрыты в начале октября, безо всяких там сентиментальных «ладошек»...
В общем, Евтушенко и Вознесенский, несмотря на всю спорность и неоднозначность их творчества и позиции, всё же остались в истории русской поэзии, а вот Окуджава и Рождественский — упс. Самовыпилились из неё. Что ж, скатертью дорога...
А это на фотографии — знаменитый момент в марте 1963-го, когда Никита Хрущёв размахивал кулаками за спиной выступавшего Андрея Вознесенского:
Март 1963. Н.С. Хрущёв двигает кулаками за спиной поэта-шестидесятника Андрея Вознесенского (на трибуне). «Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чёртовой бабушке. Убирайтесь вон, господин Вознесенский, к своим хозяевам!» — заявил Хрущёв
Любопытно, что, по-моему, Леонид Ильич Брежнев на фото явно чувствует себя не в своей тарелке, не знает, куда спрятать глаза. Потом он признавался, что со стыдом вспоминает эти знаменитые встречи Хрущёва с творческой интеллигенцией.
Вознесенский позднее говорил, что ему было совсем не страшно, так как жест премьера, запечатлённый на фотографии, ему напомнил дёрганье ручки сливного бачка.
А собственный жест Вознесенского на трибуне — он стал читать стихи и отбивал ритм поднятой рукой, Хрущёв счёл нескромным. И с возмущением спросил у него:
— Вы что руку поднимаете? Вы что, нам путь рукой указываете? Вы думаете, вы вождь?..
Кадр из фильма «Москва слезам не верит» (1980), где Вознесенский сыграл самого себя, читающего стихи у памятника Маяковскому
Режиссёр Михаил Ромм вспоминал об этой встрече:
«Ну-с, вот, вышел Вознесенский. Ну, тут начался гвоздь программы. Я даже затрудняюсь как-то рассказать, что тут произошло. Вознесенский сразу почувствовал, что дело будет плохо, и поэтому начал робко, как-то неуверенно. Хрущёв почти мгновенно его прервал – резко, даже грубо и, взвинчивая себя до крика, начал орать на него. Тут были всякие слова: и «клевета», и «клеветник», и «что вы тут делаете?», и «не нравится здесь, так катитесь к такой-то матери», «мы вас не держим». «Вам нравится там, за границей, у вас есть покровители – катитесь туда! Получайте паспорт, в две минуты мы вам оформим. Громыко здесь?» — «Здесь». — «Оформляйте ему паспорт, пусть катится отсюда!»
Вознесенский говорит: я здесь хочу жить!
— А если вы здесь хотите жить, так чего ж вы клевещете?! Что это за точка зрения из сортира на Советскую власть!
И так далее. Трудно даже как-то и вспомнить весь этот крик, потому что я не ожидал этого взрыва, да и никто не ожидал, – так это было внезапно. И мне даже показалось, что это как-то несерьёзно, что Хрущёв сам себя накачивает, взвинчивает... [...]
– Ну, продолжайте, – это он Вознесенскому.
Вознесенский не знает, что продолжать, говорит:
– Я честный, я за Советскую власть, я не хочу никуда уезжать.
Хрущёв машет рукой:
– Слова всё это, чепуха.
Вознесенский говорит:
– Я вам, разрешите, прочту свою поэму «Ленин».
– Не надо нам вашей поэмы.
– Разрешите, я её прочитаю.
– Ну, читайте.
Стал читать он поэму «Ленин». Читает, но не до чтения ему: позади сидит Хрущёв, кулаками по столу двигает».
Выступления «четвёрки» собирали в годы «оттепели» целые стадионы слушателей. Андрей Вознесенский выступает на стадионе «Лужники»
Вознесенский: «Едва я, волнуясь, начал выступление, как меня сзади из президиума кто-то стал перебивать. Вот как описывал со стороны нашу беседу Михаил Ромм:
«Прочитал Вознесенский поэму, Хрущёв махнул рукой:
— Ничего не годится, не годится никуда. Не умеете вы и не знаете ничего!.. Вы это себе на носу зарубите: вы — ничто».
Услышав поток брани за спиной — «Господин Вознесенский, вон из страны!», — я не понял, кто это заорал. Не Хрущёв же! Как и все мои друзья, тогда ещё идеализировал Хрущёва. Когда же зал зааплодировал этому рёву, заскандировал: «Позор! Вон из страны!» — я счёл зал своим главным врагом и надеялся побороть его по стадионной привычке. Не тут-то было!»
Вот запись по стенограмме из архива ЦК КПСС, конечно, приглаженной, отредактированной от ненормативной лексики:
«Н.С. Хрущёв: Почему вы афишируете, что вы не член партии?! Молоко ещё не обсохло. Ишь какой. Он поучать будет. Обожди ещё! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите, завтра получите паспорт, уезжайте к чёртовой бабушке, поезжайте туда, к своим.
В.: Я русский поэт. Зачем мне уезжать?
X.: Ишь ты какие!.. Вам вскружил голову талант, ну как же, родился принц, все леса шумят. Не хотите с нами в ногу идти, получайте паспорт и уходите. В тюрьму мы вас сажать не будем, но если вам нравится Запад — граница открыта. Вы по своим стреляете...»
Из зала, теперь уже из-за моей спины, нарастал мощный скандёж: «Долой! Позор!» Из первого ряда подскочило брезгливо-красивое лицо: «В Кремль! Без белой рубашки, без галстука?! Битник!»
Всё-таки я прорвался через всеобщий ор и сказал, что прочитаю стихи. Тут я задел рукавом стакан, он покатился по трибуне. Я его поднял и держал в руках. Запомнились грани с узором крестиками кремлёвского хрустального стаканчика.
Когда я дошёл до строк: «Какая пепельная стужа сковала б Родину мою? Моя замученная Муза, что пела б в лагерном краю?» — я понял, что я погиб...»
На самом деле, конечно, ничего особенно катастрофического не случилось — никто Вознесенского за границу не выслал, тем более не арестовал, и сам Хрущёв в конце выволочки буркнул: «Работайте!..», и печатать не перестали, но...
Вознесенский: «Через год, будучи на пенсии, Н.С. Хрущёв передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала, что его дезинформировали. Я ответил, что не держу на него зла. Да, правда, я отказался подписать поздравление к его 70-летию. Но это относилось к моему пониманию достоинства.
Повлияла ли встреча с царём на мою психику? Наверное. Душа была отбита стрессом. Из стихов пропали беспечность и лёгкость. Назло им, вопящим: «В Кремль? Без галстука?! Битник!..» — я перестал с тех пор носить галстуки вообще, перешел на шейные платки, завязанные в форме кукиша. Это была наивная форма протеста...»
Вознесенский: «Назло им, вопящим: «В Кремль? Без галстука?! Битник!..» — я перестал с тех пор носить галстуки вообще, перешел на шейные платки, завязанные в форме кукиша. Это была наивная форма протеста...»
Но всё-таки стремление эпатировать публику у поэта не исчезло. В 1967 году он опубликовал довольно эпатажный по тем временам призыв:
Я не знаю, как это сделать,
Но, товарищи из ЦК,
уберите Ленина с денег,
так цена его высока!
Дерзость стихов заключалась в прямой критике руководства СССР — ведь из стихотворения однозначно следовало, что ЦК, по мнению беспартийного поэта, ошибся, поступил неправильно, когда решил поместить изображение Ленина на денежные купюры.
Председатель правления Госбанка СССР Алексей Посконов тогда возмущался: «Выступая по внешнему виду на защиту величия В.И. Ленина, автор употребляет при этом непристойные двусмысленные выражения, которые являются оскорбительными...»
А с другой стороны, призыв Вознесенского показался «слишком верноподданным» более правой и антисоветской части той же шестидесятнической интеллигенции. Они уже отвергали любые «красные символы», такие, каким был образ Ленина. Выражая эту точку зрения, Иосиф Бродский язвительно спародировал Вознесенского и его призыв. Эти стихи не были тогда опубликованы, но тем не менее были хорошо известны:
В расклеенном на уличных щитах
«Послании к властителям» известный,
известный местный кифаред, кипя
негодованьем, смело выступает
с призывом Императора убрать
(на следующей строчке) с медных денег.
Толпа жестикулирует. Юнцы,
седые старцы, зрелые мужчины
и знающие грамоте гетеры
единогласно утверждают, что
«такого прежде не было» — при этом
не уточняя, именно чего
«такого»:
мужества или холуйства.
Поэзия, должно быть, состоит
в отсутствии отчётливой границы.
1969. Иосиф Бродский (1940—1996) в костюме офицера германского вермахта из гардероба киностудии
2020. Граффити в Петербурге с изображением Иосифа Бродского и фотография, ставшая известной как «Таджикский дворник мстит Иосифу Бродскому за развал СССР»