Недавно одна замечательная женщина в Запорожье пригласила меня на концерт в Запорожскую филармонию. Я согласилась с радостью, ведь в филармонии я никогда не была. Атмосфера царила торжественная и праздничная. Стены дышали культурой, а в воздухе висел аромат старых духов и дерева. Это был прекрасный концерт: классика, возвышающая душу до пределов, переплетенная с современностью, безупречные талантливые исполнители, бессмертные смыслы. Солидная женщина в соседнем кресле рыдала навзрыд, промокая глаза платочком; её душа явно разворачивалась и сворачивалась, тронутая волшебными звуками. А я не могла понять: почему меня «не берет»? Раньше эта музыка вызвала бы во мне бурю, ну или хотя бы легкий сквозняк. Музыка не проникала в сердце, словно внутри перегорел какой-то предохранитель.
Просто у меня в голове крутилось свое кино. Я сидела и вспоминала свои первые концерты.
Мои непростые отношения с музыкой начались, когда мне было всего пять лет. В том нежном возрасте, когда нормальные дети осваивают искусство лепки пасочек из песка, а я уже изучала наследие мирового искусства. Папа, человек широкой души, но с отсутствием музыкального слуха, однажды спросил меня: «Хочешь играть на пианино?» Я, не чуя подвоха, ответила: «Хочу». С тем же успехом он мог спросить, хочу ли я в космос.
Вскоре в нашу квартиру на первом этаже вплыл черный монолит под гордым названием «Украина». Инструмент весил как небольшой танк, и затаскивали его с боями. Папа в этой битве пал на диван с жутким радикулитом, но инструмент занес. Но даже сорванная спина не мешала ему слушать как я играю и наслаждаться музыкой. Он лежал, обложенный подушками, и грезил: вот дочь станет великой певицей, будет порхать по сцене с микрофоном, а не вкалывать на заводе. В папином представлении петь или играть было не работой, а чистой радостью.
Для огранки моего таланта выписали репетитора - Лидию Николаевну. Это была женщина новых для меня масштабов: под два метра ростом, с грудью, на которой мог бы разместиться небольшой оркестр, и прической-ракушкой, добавлявшей ей еще сантиметров десять значительности. Когда она играла на инструменте, она извлекала из него всё возможное, что только можно было из него извлечь. Он смеялся и плакал по желанию повелительницы и даже в определенные моменты пританцовывал. Лидия Николаевна была почти на пол метра выше моего папы и примерно на пол центнера значительнее. Папа смотрел на нее с уважением и подобострастием, как ученик на великого учителя.
Мы начали наши занятия по вечерам. Поначалу мне даже нравилось, пока я не выяснила горькую правду. В пять лет мои детские руки просто протестовали против гамм. Может вы не знаете, но играть на пианино не так легко. От постоянного напряжения руки начинают болеть в запястьях. Каждое движение пальцев приносит невыносимую боль.
Однажды мой папа лежал на диване и слушал как я играю. Видя, как он морщится от боли в спине, я со слезами на глазах участливо спросила:
— Папа, у тебя сильно болит спина?
Я искренне сочувствовала нам обоим. В моей голове это был акт милосердия. В папиной - коварный план по эвакуации инструмента. Я вообще мастер по созданию недоразумений. И тут папа вскочил, схватил полотенце и… отхлестал меня. Я даже не поняла сразу что произошло, но вылетела из квартиры, как пробка из-под шампанского. Было не больно, но очень обидно. Потом я сидела на улице до прихода мамы. Оказалось, папа так себе придумал, что я издеваюсь и намекаю, чтобы он немедленно вытащил это пианино обратно. Эту историю он потом годами рассказывал за праздничным столом как анекдот, а я не спорила. Я не помню, чтобы папа ещё хоть раз меня ударил потом или до этого. Он вообще был очень добрым человеком.
Постепенно я привыкла, руки болеть перестали, а песенки стали получаться вполне симпатичными. К моему дню рождения Лидия Николаевна написала сценарий и устроила настоящий праздничный концерт! Мы и играли, и пели дуэтом - это было весело и по-настоящему хорошо.Это было светлое, доброе время, когда музыка еще казалась радостью.
Идиллия закончилась через полтора года, когда мама сказала: «Идем сдавать экзамен в музыкальную школу».
Здание школы искусств в Артемовске находилось в центре города и представляло собой ансамбль из двух кирпичных исторических домов конца XIX века: особняка Якова Смоленского и здания бывшего Коммерческого клуба. В одном здании располагалась дневная школа, а в соседнем, через стенку, здание вечерней музыкальной школы. Здесь особенно чувствовалась смесь провинциального купеческого городка и попытки быть "маленьким Петербургом". Архитектура выполнена в стиле историзма с элементами модернизма. Попадая внутрь здания, появлялось стойкое ощущение, что ты попадаешь в старинную музыкальную шкатулку: тесные коридорчики, высокие двери, лепнина, арочные окна и множество разнообразных звуков , доносящихся с разных сторон.
Я не знала что будут спрашивать на экзамене. Меня позвали и я, с темного коридора, в котором не было окон, шагнула в светлый класс. Когда глаза привыкли к свету, я увидела комиссию. Женщина за роялем сыграла мелодию и велела повторить. Я ее не слышала и стояла в оцепенении. Она сыграла снова: «Отбей ритм ладонями». Я отстучала. Что-то еще спрашивали, но я чувствовала себя как в тумане - ослепленная. Я даже не поняла что она от меня хочет.
Судя по всему, я отвечала неправильно, так как на следующей день расстроенная мама мне сказала, что я не поступила и буду поступать на следующий год. Я обрадовалась и была на седьмом небе от счастья, предвкушая возвращение в уютные объятия Лидии Николаевны. Но радость была недолгой. Мама с сияющим видом сообщила:
— Тебя берут в другую школу, вечернюю! В том же здании, через стенку.
На улице стоял прекрасный сентябрь. Первым уроком в музыкальной школе было сольфеджио, а учитель был мужчина. Как я сейчас понимаю, он обладал не рядовым чувством юмора, которое до сего момента мною не понято. В классе я оказалась самой маленькой, а остальные дети уже вовсю грызли гранит науки. Мне было семь, я только пошла в первый класс обычной школы и только училась писать прописными буквами. Я уже бегло читала и писала печатными буквами в отличии от моих сверстников, которые в школе учили букву "А" . Учитель сольфеджио начитывал материал и мы должны были его конспектировать. Я не могла этого сделать. Мама приходила за мной и переписывала конспект. .
На следующее занятие учитель сольфеджио задал мне какой-то вопрос и я ему очень старательно прочитала ответ. Я была довольна собой, что быстро нашла в конспекте ответ и хорошо, без ошибок прочитала. Я помню его удивление .
-Ого! - удивился педагог. - Какая старательная!
Он отпустил еще какие-то шутки в мой адрес и сказал, что в журнал поставит палочку. Весь класс покатился со смеху. Я не поняла что значит " палочку" . Почему палочку? Я думала, что может типа зачёт или плюс, как если бы сейчас мне нужно было бы понять ситуацию. Но я всё ещё была довольная собой и не приняла это как что-то плохое и тоже улыбалась. Учитель не ругал, улыбался, двойку не поставил - значит всё хорошо. Но я с детства была очень эмпатичной и «считала» общую атмосферу. На душе у меня было гадко, но я не поняла почему.
Дома папа окончательно разрушил мои иллюзии. Он объяснил мне, что это очень плохо. Оказалось, на языке педагогов это означало «единица». Мой триумф обернулся фиаско.
Детей нужно предупреждать о правилах игры, объяснять правила, готовить к стрессам. Дети не рождаются с встроенными программами понимания взрослого сарказма.
Я, конечно, научилась конспектировать, пока мои одноклассники учили буквы в букваре и только начинали их складывать в слоги. Я осваивала суровую теорию музыки на сольфеджио и ходила на практику с учителем музыки. А вот стресс стал моим вторым именем, но пальцы уже не болели. Видимо, смирились.
В результате первый класс я успешно заканчивала в двух школах. В музыкальной школе каникулы начинались на месяц позже. Когда все нормальные дети уже вовсю наслаждались летом и солнцем, у меня впереди маячил академический концерт. Я выучила два произведения так, что могла бы исполнить их во сне. Но страх публичности был сильнее знаний. Это был зверь, который просыпался, стоило мне увидеть больше двух пар чужих глаз.
Я зашла в актовый зал, поклонилась комиссии, как учили. За столом у окна расположилась комиссия, вдоль стены - сочувствующие, а пианино - напротив. Я анонсирую программу и, как мне кажется, на одном дыхании, без единой помарки, выдаю шедевральную игру.
Выхожу из зала с чувством выполненного долга. В коридоре меня встречает моя учительница. Вид у нее был такой, будто она только что увидела привидение, причем в нетрезвом виде. Она судорожно щупает мой лоб:
- Инна, деточка, у тебя температура? Ты как себя чувствуешь?
-Хорошо, - отвечаю я, искренне недоумевая. - Я же всё хорошо сыграла.
Тут её глаза, и без того круглые, превратились в блюдца.
Оказалось, мой мозг в целях самосохранения устроил мне «короткое замыкание». Я была в таком стрессе, что вообще ничего не помнила. Я зашла, зачем-то описала почетный круг по залу, поклонилась пустоте, сыграла несколько тактов одного произведения, плавно перешла во второе, закончила его на середине, снова обошла зал кругом и вышла. Сюрреализм чистой воды. На следующий день, уже под присмотром учительницы и в более камерной обстановке, я пересдала всё на твердую пятерку. Психика - вещь тонкая и иногда она просто отказывается присутствовать при собственном позоре.
Потом был успех на радио. Я стала местной знаметитостью. В музыкальную школу пришли люди с огромным магнитофоном, попросили меня спеть и исполнить что-нибудь. Я легко спела популярную тогда песенку: «Я у бабушки живу, я у дедушки живу». Спела и забыла - мало ли в жизни странных взрослых с микрофонами?
А спустя несколько дней, вечером пришла мама со швейной фабрики. Глаза сияют. Рассказывает: "Работа идет, шум машин, и вдруг из репродуктора объявляют мою фамилию. Весь цех замер. Коллеги побросали шитье, бегут к ней: «Слушай, твоя Алексеевна играет!» Меня на фабрике знали все. Когда я была совсем крошкой, на вопрос «Как тебя зовут?» я неизменно и с достоинством отвечала: «Инна Алисеевна». Это «Алисеевна» было моим личным брендом, вызывавшим у женщин в халатах приступы умиления. А тут - целое радио!
Но слава славой, а гаммы сами себя не выучат. Особенно в мае и июне, когда теплело, очень хотелось гулять, а я сидела за «Украиной», как приговоренная, продолжая гонять гаммы. За окном - жизнь, солнце и подружки, которые прибегали под окна первого этажа и свистели, как соловьи-разбойники.
К концу второго класса я отчетливо поняла: музыкальная школа - это не моё. Папа не понимал, что для ребенка это труд, требующий отречения от самой жизни. Но как сказать об этом родителям? Ведь они расстроятся. Легче было признаться в шпионаже. Папа вкладывал в мою учебу всю нерастраченную нежность своей души. Он кропотливо переписывал ноты через копирку (ксероксов тогда не было, зато была синяя копирка и бесконечное терпение). Он даже пытался со мной играть, но рабочие руки не могли воспроизвести нужную мелодию. Он ложился на диван и говорил: - Инна, сыграй так, чтобы душа сначала свернулась, а потом развернулась! Я играла, а он делал мне замечания. В эти моменты мне хотелось закрыть крышку пианино, и желательно навсегда.
Зато у моей дворовой подруги Машки всё было иначе. Глядя на меня, она тоже захотела играть на пианино. Нравилось ей у меня «брынькать».
Родители купили ей инструмент, но отдали её не в школу, а в музучилище, на практику к студентам. Это была параллельная вселенная.
Пока я сражалась с непонятной классикой и мучалась на Сольфеджио, Машка со студентами разучивала современные хиты. Ей объясняли аккорды на пальцах, без занудства и экзаменационного паралича. Она играла то, что просила душа, а не комиссия.
В итоге Машка так вошла во вкус, что сама освоила гитару по самоучителю. Глядя на неё, я понимала: музыка может быть с любовью. Но в моей жизни она пока оставалась долгом, переписанным папиной рукой через синюю копирку.
Первый раз в своей жизни мы с папой пошли на симфонический концерт. На сцене сидел оркестр, а в центре - мужчина с аккордеоном в очках. Это был очень занятой мужчина. Вы не поверите, но ей богу, каждые несколько тактов он прерывался, чтобы поправить очки. Сыграет несколько тактов, поправит очки и дальше играет. Снова сыграет - снова поправит. Это был не самый лучший концерт в истории музыки, но иногда, даже в центре оркестра, очки могут быть важнее Бетховена. Это было комично и грустно одновременно.
Сказка, которая не случилась.
Однажды моя учительница в музыкальной школе, Майя Евгеньевна, перенесла урок на несколько часов позже. В это время каждую пятницу по телевизору шла передача «В гостях у сказки». Мы, дети семидесятых, ждали её как чуда. В тот вечер обещали премьеру сказки «Соловей-разбойник».
Я приехала на урок совершенно расстроенная. Внутри меня бушевала тихая буря. Я сидела за инструментом, но мои мысли были далеко: там, за стеклом телевизионного экрана, где открывались резные ставни, и тетя Валя ( ведущая Валентина Леонтьева) своим мягким, убаюкивающим голосом приглашала всех в мир, где добро всегда побеждает зло.
Майя Евгеньевна билась со мной сорок минут. Она требовала легкости, какого-то особого полета, а из-под моих пальцев выходила унылая каша. Мои руки были тяжелыми, как чугунные утюги. В конце концов, её терпение лопнуло. Она с досадой стукнула по клавишам. Пианино отозвалось болезненным стоном и почти закричала:
— Да что с тобой сегодня?! Ты где вообще летаешь? Ты здесь или нет? И тут плотину прорвало. Я не просто заплакала, а зарыдала навзрыд, с той самой горькой обидой, которая бывает только в детстве, когда ты еще не умеешь делить горе на «важное» и «пустяки». Для меня пропущенная сказка была трагедией.
Майя Евгеньевна растерялась. Она допытывалась, что случилось, не заболела ли я, не обидел ли кто. А я сквозь всхлипы едва выдавила: - Там… там «В гостях у сказки»… «Соловей-разбойник»… новая… Она замолчала. Посмотрела на меня - маленькую, несчастную, размазывающую слезы по щекам и все поняла.
- Всё ясно, - вздохнула она. - Толку от тебя сегодня не будет. Езжай домой. Я поехала. Но толку действительно не было. Пока я тряслась в автобусе, сказка закончилась. Экран погас, тетя Валя попрощалась со всеми до следующего раза, а я осталась в реальности, где были только гаммы, сольфеджио и невыученные такты.
Когда я всё-таки закончила школу и диплом об окончании музыкальной школы, наконец, оказался у меня в руках, я почувствовала себя каторжником, которому объявили амнистию. На папины просьбы сыграть чтоб душа развернулась, а потом свернулась я закрыла крышку пианино и сказала, что больше я играть не буду. Всё. Школа закончена. У меня теперь другие дела. Папа как-то и не спорил. Больше я никому не давала концертов, и играла только если я оставалась одна и только то, что мне хотелось. А в музыкальное училище поступать отказалась на отрез. Я пообещала себе, что ни за что не отдам своих детей в музыкальную школу.
Сидя в филармонии Запорожья, я смотрела на рыдающую женщину и понимала: музыка - это прекрасно и ее просто нужно любить, а привить любовь к чему-либо через насилие невозможно. Моя «Украина» была символом родительской мечты. Взрослые распоряжаются твоим временем, а ты остаешься заложником их решений. В этом и кроется корень нелюбви к занятиям: музыка ассоциируется не с творчеством, а с лишением. Наверное, поэтому меня сегодня «не взяло». Слишком много сил в детстве ушло на то, чтобы моя душа «свернулась и развернулась» по чужому желанию. Я не знаю, стоило ли мне столько лет заниматься музыкой. Эти усилия оправданы, только если у ребенка необыкновенные способности или есть желание играть и петь.
Но я сейчас не о чем не жалею. Сейчас я с большим удовольствием открыла бы крышку пианино. Я все еще помню его запах. Поставила бы переписанные папиной рукой ноты "Полонеза "Огинского" (называемый "Прощание с Родиной".) Позвала бы родителей и с удовольствие сыграла бы эту любимую папой мелодию. Но больше нет в этом мире моих родителей, нашего пианино "Украина", и нот, переписанных папой. Все осталось в истории.
У жизни отличное чувство юмора и поэтому никогда не говори "никогда". Прошли годы, и мой старший сын Никита однажды вернулся домой с горящими глазами: «Мама, запиши меня в музыкалку! К нам приходили тетеньки, сказали, у меня отличный слух». Я ответила твердым «нет», в котором слышалось эхо всех моих детских слез. Однако Никита не сдавался. Позже он сам потянулся к звукам и выпросил гитару. Мы купили и он начал учиться играть, а потом петь. Играл он, к слову, вполне прилично, но вот пел… Пел он так, будто исполнял партию раненого зверя. Я деликатно намекала, что вокал - это, возможно, не его стихия, но Никита был упрям и очень хотел научиться. А потом сосед по лестничной площадке, Юра, дал ему пару советов. В прошлом Юра блистал в филармонии, гастролировал по всему Союзу. И чудо случилось: Никита запел. И со временем мой сын отточил свое мастерство и стал петь, как дышит. Легко, красиво, на разных языках, как будто музыка всегда жила в нем, просто ждала нужного ключа. В институте он стал душой каждой сцены. Музыка пришла к нему сама, без насилия, через дворовую гитару.
Когда подрастал младший, Илюша, я разговорилась с одним чудесным человеком — преподавателем музыки. Он долго и вдохновенно объяснял мне, что музыка незаменима для развития ребенка и помогает строить архитектуру мозга. Что мелкая моторика развивает интеллект, что музыка учит ребенка чувствовать структуру времени и дисциплину мысли, превращая хаос в гармонию.
- На чем ты хочешь играть? - спросил он Илюшу.
- На скрипочке, -неожиданно серьезно ответил сын.
Потом нам порекомендовали хорошую учительницу и так всё сложилось, что Илья оказался в той же самой школе, спустя сорок лет и проучился там четыре года. Но ситуация была совсем другая. Всё было как-то в "лайт-режиме". Никто не выжимал из него соки. Илья, в основном, играл в школе и занимался в удовольствие. Дома не сидел часами над этюдами, и его за это не ругали. Напротив, подхваливали. Учительница была воплощением доброты: подкармливала его орешками и печеньем, создавая атмосферу домашнего уюта. На сольфеджио он просто не ходил - не нравилось, и всё. Мир не рухнул.
Развязка наступила под Рождество. Меня пригласили на детский концерт. Я прибежала с работы, сияя от гордости за сына. Илюша выступил прекрасно. Праздник закончился, дети хлынули в зал, а я оказалась в том самом узком, темном коридоре. С одной стороны стояла стена людей, с другой - напирал поток новых зрителей. Я оказалась заблокирована. Воздух внезапно стал густым и не проходил в легкие. Я начала терять сознание. Сделав последний, отчаянный рывок, я вырвалась на узкую железную лестницу, а оттуда — во двор, на мороз. Но даже на морозе, хватая ртом воздух, я не могла дышать.
Это была паническая атака. Мое подсознание, которое, казалось, давно всё забыло, вдруг узнало этот коридор, этот запах, эти тесные стены, где семилетнюю девочку когда-то ослепил свет экзаменационной комиссии. Мы можем простить своих родителей, можем закрыть крышку пианино и даже изменить методы воспитания своих детей. Но те маленькие травмы, запечатанные в архиве детских воспоминаний, остаются в нас навсегда. Они просто ждут своего часа в темном коридоре, чтобы однажды напомнить: сказка, которую мы пропустили в детстве, всё еще ждет нас. И та девочка, что стояла в темном коридоре сорок лет назад, всё еще живет во мне. Подсознание не обманешь - оно помнило всё: и академические концерты, и те железные ступени, и ощущение собственной беспомощности. И в один момент, как старый долг, внезапно предъявляет счет спустя десятилетия.
#музыкальная_школа,
#обучение_музыке,
#пианино_Украина,
#скрипка,
#учитель_музыки, #сольфеджио, #академический_концерт, #экзамен_в _музыкальной школе, #музыкальное_образование #приглашениевважное
#Музыка_и_я_симфония в двух актах
#детство
#детские травмы, #паническая атака, #психология ребенка, #влияние родителей, #несбывшиеся мечты, #как музыка влияет на психику, #страх сцены, #боязнь выступлений
#Артемовск_Бахмут_история, #Запорожье_филармония, #советское детство,
#здание_школы_Бахмут_Артемовск
#70-е_годы, #80-е_годы, #В_гостях_у_сказки, #Валентина Леонтьева