Он сидел в глубоком кожаном кресле, напоминающем раздавленного зверя, и держал бокал. Не вино — уже третья вода за вечер, потому что настоящая битва была окончена ещё до обеда. Журналист напротив нервно перелистывал блокнот, но гость этого не замечал. Он смотрел сквозь окно на парижскую суету и усмехался чему-то своему.
Разговор быстро скатился в область запретного. Не потому, что журналист настаивал, — просто сам актёр вдруг захотел подвести черту. Он объяснял это как давно выученный урок: смерть для него не финал, а ежедневный график. Она вшита в его календарь ровно между завтраком и полуденным сном. Причина проста — он слишком сильно живёт. Не как люди, которые умеренно радуются и аккуратно грустят. Нет. Он всегда жал на газ до упора, даже когда видел, что впереди обрыв. Перегибал палку так, что она трещала, только чтобы не видеть, где именно приземлится конец. Финал любого фильма, любой истории известен ему заранее, и эта предрешённость только подстёгивала его выжать из каждого кадра всё до дна.
— Сбавь скорость, — говорили ему врачи, юристы, бывшие жёны, продюсеры. Но это всё равно что советовать вулкану дымить по расписанию.
Он рассказывал о своём здоровье с почти детским хвастовством. Раны затягивались на нём за ночь, и не только физические. Болезни отскакивали от него, как горох от стены. Он примерно прикидывал, что если бы обычный человек поглощал хотя бы половину из того, что ежедневно отправлял в себя этот великан, то больничная койка стала бы его постоянной резиденцией. Но он был исключением. И в этом — ни капли гордыни, лишь констатация факта.
Заговорили о женщинах. Тут он оживился, пальцы перестали гладить стекло бокала. Он назвал их всех «самыми прекрасными» — не для комплимента, а потому что искренне так думал. Одна была официальной, матерью его двоих детей, с которой он прожил больше двух десятилетий. Познакомились в тесной актёрской комнатушке, когда ему было всего девятнадцать. Казалось, что это навсегда. Но «навсегда» для него длится только до следующего поворота реки.
Распад случился, когда наружу выползла правда об одной сенегальской модели. Это стало лишь первой трещиной в плотине. А за ней открылось все остальное. Он никогда не считал. Страховался ли? Бог с вами. Просто принимал жизнь такой, какая она есть, а женщины платили ему той же монетой — рожали детей. Число его поразило даже бывалых журналистов: два десятка наследников от десяти разных матерей.
В голосе не было сожаления, когда он перечислял это. Он понимал, что кто-то назовёт его последним негодяем. И даже не спорил. Пусть. Он прекрасно знал, как это выглядит со стороны: мешок пошлости и безответственности. Но какая разница название, если внутри — абсолютная свобода? Он не строил из себя святого. Он строил из себя только то, что хотел в конкретную секунду.
Журналист, глотая слова, спросил, не тяжело ли нести ответственность за столько жизней. Актер засмеялся, и смех этот гремел как пустая бочка, скатывающаяся с холма.
— Тяжело? — переспросил он. — Да я каждое утро просыпаюсь с мыслью, что сегодня последний день. И дарю каждому из них кусочек этого последнего дня. А остальное — это уже не моя забота.
Он снова посмотрел в окно. Где-то там, в городе, бегали по своим делам двадцать его детей. С десятью разными женщинами. И каждая из этих женщин когда‑то была для него целой планетой. Просто планет оказалось слишком много для одной солнечной системы.
-----
Большое спасибо, что дочитали до конца!
Мне будет очень приятно, если ты найдёшь пару секунд, чтобы:
- отметить статью лайком — это лучшая благодарность для автора;
- подписаться на канал — так ты точно не пропустишь следующие истории;
- написать пару слов в комментариях — какая история зацепила сильнее всего и почему?
Твои отзывы вдохновляют меня писать дальше! ✨