После смерти Саладина в 1193 году произошло то, что было нормой для Востока: царство силы и абсолютной власти сменилось царством смут и мятежей. Великий завоеватель не оставил завещания, и это сделало неминуемым распад его империи. Один сын захватил Египет, другой — Алеппо, третий — Дамаск; Малек-Адель, брат Саладина, стал хозяином Месопотамии, остальные эмиры присвоили те города, в которых прежде были наместниками. Вскоре вспыхнула распря между Афдалом, владевшим Дамаском, и Азизом, султаном Египта. Малек-Адель сначала попытался примирить племянников, а затем, став во главе египетских войск, вытеснил Азиза из Дамаска и объединил под своей властью всё наследие Саладина. Его успехам помогло и то, что христиане, как обычно не использовав распрей среди врагов, своим неумным поведением лишь содействовали их новой консолидации.
По отбытии английского короля Ричарда христианские колонии, как и после прежних Крестовых походов, быстро шли к деградации. Анри Шампанский, ставший правителем Палестины, пренебрегал королевским титулом и, горя нетерпением вернуться в Европу, рассматривал своё королевство как место изгнания. Гюи Лусиньян, удалившийся на Кипр, больше не интересовался Иерусалимом и был озабочен лишь тем, чтобы утвердиться в новом королевстве. Боэмунд III, потомок героев Первого крестового похода, управлял княжеством Антиохийским и графством Триполи, но среди бед, одолевавших колонии, был занят только увеличением своих владений и ради этого не считался со средствами. Духовно-рыцарские ордена, храмовники и госпитальеры, составлявшие главную силу государства, не удержались на высоте: честолюбие и зависть разъединяли их, превращая в соперников и врагов. Порой это соревнование доходило до открытых схваток, и папе стоило больших усилий поддерживать мир между ними. В пылу этих раздоров никто и не помышлял о борьбе с сарацинами. Чем больше стороны ожесточались одна против другой, тем меньше видели они опасности, угрожавшие общему делу. И всё же великое имя Иерусалима ещё не утратило ореола. Папа Целестин III, девяностолетний старик, жаждал, чтобы последние дни его освятились отвоеванием Святого города. Известие о смерти Саладина обрадовало весь Запад. Папа обратился с посланиями к духовенству и светским князьям, заверяя, что теперь перемирие не может их останавливать и что проповедь нового похода — святое дело. Особые надежды он возлагал на Ричарда Львиное Сердце и Филиппа Августа. Но оба монарха думали иначе. Английский король, только что вырвавшийся из жестокой неволи, помышлял о защите собственного государства от атак французского короля. Филипп боялся покинуть владения из страха перед мстительным и завистливым нравом Ричарда. Бароны обеих сторон разделяли взгляды правителей и готовы были лить слёзы о потере Иерусалима, но не желали больше лить крови ради его отвоевания. Лишь небольшое число французских рыцарей под главенством графа Монфорского согласились принять участие в новом предприятии. Иначе получилось с Германией. Император Генрих VI не разделял с королями Англии и Франции злоключений Третьего похода. Горькие воспоминания, равно как и страх перед врагами в Европе, не могли помешать ему в благочестивом деле, а наличие блистательных примеров прошлого как бы налагало священную обязанность. Впрочем, государь этот, по-видимому, страдал манией величия: по словам современника, он бредил славой Цезаря и исповедовал лозунг Александра — «Имей всё, чего бы ни пожелал». Он понял, что благоприятный случай доставляет ему возможность легко осуществить давно задуманное: завоевать Сицилию и проложить путь в Константинополь. Покорясь якобы воле римской церкви, он искал союза с Генуей и Венецией, обещая им богатства побеждённых и одновременно имея тайный замысел в один прекрасный день уничтожить обе республики, сокрушить авторитет Святого престола и на этой основе восстановить для себя и своего потомства империю Августа и Константина. Объявив о желании взять Крест, Генрих созвал в Вормсе генеральный сейм, где произнёс большую речь в защиту нового похода, тут же облачился в одежду крестоносца, и многие последовали за ним. Среди принявших Крест выделялись герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский, пфальцграф Рейнский, ландграф Тюрингский, герцоги Баварский и Австрийский, епископы Вюрцбургский, Бременский и Верденский. Проповедь похода распространилась по всей Германии, собирая множество энтузиастов, воспламенённых тем, что император лично будет руководить их усердием.
Однако у императора были совсем другие замыслы. Многие вельможи, проникнув в эти замыслы или желая дать благой совет, просили его остаться на Западе и руководить походом из своих владений. Генрих после слабого сопротивления уступил и занялся подготовкой. Сам он с сорокатысячным войском направился в Италию, крестоносцы же, разделённые на два больших отряда, должны были встретиться только в Сирии. Первый отряд, под руководством герцогов Саксонского и Брабантского, погрузился на суда в гаванях Атлантического океана и Балтийского моря; второй, возглавляемый архиепископом Майнцким и графом Лимбургским, шёл через Константинополь, по дороге присоединив к себе венгров, чья королева Маргарита, сестра Филиппа Августа, потеряв супруга, дала клятву окончить дни в Святой земле. Второй отряд пришёл в Палестину первым, и вожди его решили сразу же приступить к делу. Местные христиане, боясь нарушать перемирие с сарацинами до прибытия всех сил, пытались остеречь, но в ответ услышали лишь оскорбления немцев, заявивших, что они приехали не коснеть в праздности, а бить неверных. Переходя от слов к делу, вновь прибывшие вышли из Птолемаиды и стали опустошать соседние земли. Мусульмане тотчас объединились под руководством Малек-Аделя и, рассеяв христиан, направились к Яффе. Этот город, завоёванный такой кровью и такими трудами, был дорог христианам. Поэтому, забыв недавние распри, силы Анри Шампанского и бароны Палестины готовились присоединиться к немцам, как вдруг произошло горестное событие, приостановившее их план: король, вывалившись с верхнего этажа дворца, разбился насмерть. Воинам его пришлось шествовать в процессии за гробом, а не следовать за Анри на поле брани. Этого времени хватило, чтобы войска Малек-Аделя почти беспрепятственно вошли в Яффу, уничтожили гарнизон, перебили жителей-христиан и утвердились почти у самой Птолемаиды. Крайне огорчённые, поняв, что их сил недостаточно, крестоносцы решили дожидаться отряда, идущего морем. Этот отряд прибыл с опозданием, поскольку задержался в Португалии, где принял участие в борьбе с маврами. Получив большое подкрепление, крестоносцы решили не идти навстречу Малек-Аделю, а направились к Бейруту. Город Бейрут, обладавший прекрасной гаванью и находившийся на равном расстоянии от Иерусалима и Триполи, был лакомым куском. По богатству и политическому значению он не уступал Тиру или Птолемаиде. Здесь короновались многие властители Востока, здесь были обширнейшие склады многолетней добычи, а в темницах томились многочисленные христианские узники. Малек-Адель, проведав о замыслах крестоносцев, поспешил им навстречу. Вдоль равнины между Тиром и Сидоном разразилась кровопролитная битва. Победа склонялась то на одну, то на другую сторону, но в конце концов христиане взяли верх. Много эмиров пало в этом бою; сам Малек-Адель был ранен и нашёл спасение в бегстве. В результате этой блестящей победы не только Бейрут, но и многие другие прибрежные города Сирии, в том числе Сидон и Лаодикея, оказались в руках победителей. Взятие Бейрута дало крестоносцам несметные богатства. Золото, серебро, драгоценные одежды везли возами. Два больших корабля не могли вместить оружия и осадных приспособлений, брошенных мусульманами. Но особенную радость победителям доставили девять тысяч единоверцев, освобождённых из тюрем Бейрута и влившихся в ряды армии. Эта победа прославлялась во всех христианских городах Сирии и Палестины.
Между тем император Генрих VI, используя все выгоды и средства, которые доставил ему Крестовый поход, завершал завоевание королевства Неаполитанского и Сицилии. Женитьба на Констанции, последней представительнице нормандского дома, давала ему подходящий предлог. Население острова предпочло Танкреда, побочного брата Констанции, что на четыре года отсрочило реализацию претензий императора; теперь же, после смерти Танкреда, имея достаточную материальную основу, он приступил к делу. Чтобы осуществить замыслы, вовсе не требовались все силы империи и все ужасы войны; для подчинения измученного народа было достаточно проявить умеренность и милосердие. Но движимый неумолимой местью, победитель не был тронут ни бедствиями побеждённых, ни покорностью врагов. Все, кто проявлял верность семье Танкреда, были брошены в тюрьмы или стали жертвами чудовищных истязаний. Мир, которым похвалялись завоеватели, оказался более страшным, чем война. Покончив с Сицилией и не имея больше врагов на Западе, Генрих направил внимание целиком на Восток. В письмах к духовным и светским властителям он требовал ускорения похода, обязался в течение года содержать войско из пятидесяти тысяч крестоносцев и уплатить каждому из них тридцать унций золота. Соблазнённые подобными посулами, люди стали отовсюду стекаться под его знамёна. Во главе их Генрих поставил имперского канцлера Конрада, епископа Гильдесгеймского, верного пособника его кровавых акций в Сицилии, и поручил ему вести в Сирию третье войско. Прибытие столь мощного подкрепления воодушевило христиан Палестины. Гордясь недавними победами, взятием Бейрута и Сидона, некоторые заговорили о Иерусалиме; но большинство вождей под разными предлогами отвергло этот проект. Какие выгоды их алчности сулил город Христа, стоявший вдалеке от моря и не имевший ничего, кроме нескольких святынь? Другое дело — приморские города Сирии, наполненные всевозможными богатствами. Но всё побережье от Антиохии до Аскалона и так уже принадлежало христианам. Оставалось лишь одно вражеское укрепление — замок Торон. Крепость эта раздражала христианские поселения постоянными вылазками с целью грабежа и нарушения коммуникаций. И было принято решение: прежде чем думать о Иерусалиме, взять Торон. Осаждающим сразу же пришлось столкнуться с серьёзными трудностями. Замок стоял на одной из гор Ливанского хребта, и к нему вела узкая тропа среди скал и провалов. Осадные машины не достигали стен крепости; стрелы и камни не долетали до осаждённых, те же заваливали врагов обломками скал и бревнами, а сами насмешливо взирали на их бесплодные усилия. Но трудности удвоили рвение крестоносцев. Используя опыт горняков Саксонии, они, вгрызаясь в скалы, сумели прорыть подкопы до самых стен. Веселость осаждённых сразу сменилась ужасом. Понимая, что когда стены рухнут, они окажутся бессильными, мусульмане, не дожидаясь этого, предложили сдать крепость на условиях сохранения жизни и свободы. И тут обнаружилось поразительное явление: вместо того чтобы порадоваться окончанию тяжёлых трудов и принять капитуляцию, вожди крестоносцев вступили в ярую борьбу друг с другом, и когда уполномоченные осаждённых прибыли в лагерь, то не могли даже понять, к кому им следует обратиться. Герцоги Саксонский и Брабантский находили повиновение только в своих отрядах; канцлер Конрад, которому как представителю императора следовало бы проявить власть, под предлогом нездоровья отсиживался в палатке. Одни считали нужным принять предложение осаждённых, другие желали продолжать осаду вплоть до полного разгрома крепости и уничтожения её защитников. Чувствуя себя в меньшинстве, сторонники второго взгляда провожали сарацинских послов напутствием: «Защищайтесь, а если сдадитесь, то погибнете в страшных мучениях». После такого ответа осаждённым действительно не оставалось ничего другого, как защищаться до последнего. Вместо того чтобы капитулировать, они вышли на стены вооружёнными и готовыми к новым схваткам. Это сразу поубавило боевой задор осаждавших, и мужество их стало таять с каждым днём. Наконец, их охватило уныние; некоторые ещё продолжали сражаться, большинство же превратилось в равнодушных зрителей, предпочитая заниматься любовью с продажными женщинами, наводнявшими лагерь. И тогда разнёсся слух, что Малек-Адель с несметным войском спешит на подмогу Торону.
При этом известии вожди крестоносцев решили снять осаду. Но чтобы скрыть отступление от неприятеля, они не постыдились обмануть собственных воинов. Было объявлено, что общий штурм назначен на следующий день; а когда этот день наступил, войско не увидело своих командиров, трусливо бежавших под покровом ночи. Что тут началось! Наступило всеобщее замешательство, а за ним и паника. Лишённые руководства, объятые ужасом, люди бросали оружие и пожитки, оставляли раненых, а сами, беспорядочными толпами, плохо зная дорогу, устремлялись к Тиру, куда ранее бежали их вожди. В довершение беды разразилась страшная буря с ливнем, затопившим окрестные долины и окончательно дезориентировавшим беглецов. Разумеется, встреча в Тире не была радостной. Обманутые проклинали обманщиков; общая неприязнь и ненависть дошли до того, что стали обвинять друг друга в подкупе Малек-Аделем, золото которого якобы сорвало осаду Торона. Немцы и христиане Палестины не могли более оставаться под одними знамёнами: первые отступили в Яффу, вторые — в Птолемаиду. Малек-Адель нагнал немцев у самой Яффы, и завязалось сражение, в котором погибли герцоги Саксонский и Австрийский, но общая победа склонилась в сторону христиан. Она до такой степени раздула спесь немецких крестоносцев, что те стали говорить о палестинских христианах не иначе как с презрением, обвиняя их в неблагодарности, отсутствии мужества и прямом предательстве. Палестинские христиане не оставались в долгу: немцы, говорили они, отправились на Восток как на безопасную прогулку, не затем чтобы сражаться, а чтобы повелевать. Среди этих пагубных раздоров никто не имел доверия и могущества обуздать умы. Скипетр Иерусалима находился в руках женщины; мудрейшие из прелатов и баронов умоляли Изабеллу, вдову Анри Шампанского, избрать нового мужа, который согласился бы стать государем. Изабелла уже до этого тремя супружествами даровала трёх монархов Палестине; теперь ей предложили вступить в брак с Амори, наследовавшим престол Гюи Лусиньяна в королевстве Кипрском. Новый брак был отпразднован в Птолемаиде с пышностью, не соответствующей благосостоянию государства. Это событие на время утихомирило раздоры, как вдруг известие с Запада положило предел всем бесплодным подвигам и беспочвенным надеждам: то было сообщение о внезапной смерти императора Генриха VI. Поскольку избрание нового императора касалось каждого из немецких князей, находившихся в Палестине, все они решили немедленно возвращаться в Европу. Тщетно граф Монфорский и французские рыцари просили их повременить; тщетно сам папа умолял завершить начатое; одна лишь королева Венгерская вняла этим призывам и, верная данной клятве, осталась со своими рыцарями в Палестине. Возвращаясь в Европу, немцы оставили гарнизон в Яффе. Вскоре после отъезда князей, во время бурного празднования дня святого Мартина, когда упившиеся воины потеряли бдительность, их окружили и перерезали сарацины. Приближение зимы и неутихавшие раздоры заставили графа Монфорского искать мира. Оказалось, что и мусульмане устали от боев. В результате было заключено перемирие на три года, чем и закончилось всё предприятие, результаты которого быстро сошли на нет. Этот странный поход, направленный государем, отлучённым от Церкви, и продолжавшийся всего несколько месяцев, поход, в котором вся Европа споткнулась об одну второстепенную крепость, напоминает скорее неудавшееся паломничество, чем священную войну. Он резко отличается от предшествующих не только своей непродолжительностью, но и тем, что участники его подчинялись скорее порывам своеволия, нежели голосу разума; в них не было того священного горения, которое воодушевляло первых поборников Креста. Гордость, честолюбие, зависть, ложь — все постыднейшие страсти не старались уже прикрывать себя завесой благочестия. Имперский канцлер Конрад не снял с себя подозрений в продажности, и когда позднее он пал под ударами заговорщиков, говорили, что это кара Божья за прошлое предательство. Генрих VI, организовавший крестовую войну, видел в ней лишь средство своего могущества; в то время как Запад молился о воинах Христовых, он разорял и грабил христианский народ Сицилии, где палач был ему более ценным помощником, чем воин. Молва утверждала, что погиб он от яда, приготовленного женой. Перед смертью он вспомнил о зле, которое причинил Ричарду, и даже отправил послов в Англию просить прощения у короля, которого неправедно держал в неволе. Поскольку отлучение с императора так и не было снято, папа разрешил погребение его в освящённой земле только при условии длительных и упорных молитв о смягчении гнева Господня против великого грешника.
Так бесславно завершилась очередная попытка вернуть Святую землю. Впереди был новый век, новые походы и новые герои — но прежний дух, двигавший первыми крестоносцами, угасал на глазах. Вера уступала место политике, а мечта о Иерусалиме всё больше превращалась в разменную монету в играх европейских государей.