За ужином заявил Борис и даже не поморщился.
- Очень интересно, - хмыкнула Наталья.
- Вот и отлично! - обрадовалась свекровь.
- Лариса Александровна, я ещё не дала своего согласия, вы рано радуетесь, - прошипела сноха.
- Ой, да кому нужно твоё согласие, Боря, показывай мне мою комнату! - командным тоном заявила свекровь.
Наташа молча встала из-за стола и достала из серванта папку.
- Квартира моя! - крикнула сноха.
На стол упал договор дарения, где прописано, что единственная хозяйка квартиры - Соловьёва Наталья Владимировна.
- Поэтому, Лариса Александровна, здесь я решаю! Хотите жить, платите аренду, ну, скажем, десять тысяч рублей за комнату! - ехидно улыбнулась Наташа.
Борис побагровел, вскочил со стула так резко, что тот с грохотом опрокинулся на пол.
— Ты что устроила, Наташа?! Это же моя мать! Ты совсем с катушек слетела? Десять тысяч? За комнату в нашей квартире?
— В моей квартире, Боря, — она ткнула пальцем в гербовую печать на договоре. — Видишь эту подпись? Это твоя. Ты сам подарил мне квартиру три года назад, когда думал, что твой бизнес накроют за долги. Забыл?
— Я спасал семью! — заорал Борис. — Я не думал, что ты этим воспользуешься!
— Семью? — Наталья горько усмехнулась. — А когда твоя мать продала СВОЮ квартиру, чтобы спасти твоего брата-игромана, ты со мной посоветовался? Ты спросил, готова ли я принять в дом женщину, которая меня с первого дня называет «проходящим вариантом»?
Лариса Александровна поджала губы, поправила идеально уложенную седую прядь и презрительно сощурилась:
— А что, я неправа? Ты, Наташенька, всегда была Боре не парой. Лимитчица из общежития. Мы с сыном — другая кровь. Я в своей квартире хозяйкой была, и тут буду!
— Вы — никто тут! — отчеканила Наталья. — Вы даже не прописаны. Ваш багаж всё ещё в коридоре стоит. Так что либо десять тысяч в месяц, либо отель «Астра» через дорогу. Там, говорят, сейчас скидки, если снять номер на длительный срок.
Борис стукнул кулаком по столу так, что вилки подпрыгнули и жалобно звякнули.
— Хватит! Немедленно извинись перед мамой! Ты переходишь все границы! Мы семья, мы должны держаться вместе, а ты тут коммерцию разводишь!
— Какая приятная семейственность проснулась, — процедила Наталья, скрестив руки на груди. — Где была эта семейственность, когда твой дядя брал кредиты под бешеные проценты? Где была эта семейственность, когда твоя мать решила продать свою квартиру, даже не спросив, есть ли у нас запасной план? Вы уже «сделали», Боря. Вы уже всё решили за моей спиной. Как всегда. Я просто ставлю вас перед фактом — так же, как вы поставили меня.
— Ах ты змея! — взорвалась свекровь. Она поднялась, величавая и грозная, словно крейсер, идущий на таран. — Я из-за вас, молодых, жилы рвала! Думаешь, легко было? Думаешь, я хотела продавать свою двушку в центре? Но Славику грозили, понимаешь? Ему сломали бы ноги! А ты тут сидишь, как королева, и условия ставишь! Боря, скажи ей!
— Боря ничего не скажет, — оборвала её Наталья, спокойно собирая со стола тарелки. — Боря у нас человек подневольный. Утром он ваш сын, вечером — мой муж, а по факту — просто тряпка, которая не умеет отстаивать границы. Сначала ты притащила в дом своего никчёмного братца, потом оплатила его грехи ценой собственного угла. А теперь ты хочешь, чтобы я за это всё платила? Своим покоем, своими нервами, своим домом? Не будет этого.
— Это мой дом! — закричал Борис срывающимся фальцетом. — Я в него вложил душу, ремонт делал своими руками! Я тебе его подарил, потому что доверял! А ты!..
— А я подарила тебе десять лет своей жизни, — тихо сказала Наталья, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Десять лет унижений, выслушивания оскорблений от твоей матери и ожидания, что ты когда-нибудь станешь мужчиной. Не стал. И квартира эта — единственное, что у меня осталось. Моя компенсация. Моя крепость.
Лариса Александровна вдруг сделала шаг вперёд и схватила со стола договор дарения.
— Это бумажка! — прошипела она, брызжа слюной. — Я пойду к юристам! Я докажу, что ты его обманула! Охмурила, окрутила и заставила подписать! Мы аннулируем дарственную, вот увидишь! У меня связи, я до верховного суда дойду! Ты думаешь, я позволю какой-то девке выгнать меня на улицу?!
Наталья смотрела на неё спокойно, не пытаясь отобрать документ.
— Попробуйте, Лариса Александровна. Только учтите: пока вы судитесь, жить вам всё равно негде. А юристы, как вы понимаете, бесплатно не работают. Или, может, у вас есть заначка на чёрный день? Ах да, вы же всё отдали Славику.
Свекровь побледнела, губы её затряслись. Она перевела взгляд на сына:
— Боря, ну скажи хоть слово! Неужели ты допустишь, чтобы твою мать вышвырнули, как собаку?!
Борис метался взглядом между женой и матерью. Желваки ходили ходуном, в глазах плескалась смесь ярости и беспомощности. Он вдруг резко выдохнул, схватил куртку с вешалки и швырнул её на плечи матери:
— Одевайся, мама. Мы уходим.
— Что?! — у Ларисы Александровны округлились глаза. — Куда уходим?! На улицу?!
— К Славику, — отрезал Борис. — Пусть теперь он решает. Мы из-за него без квартир остались, пусть потеснится в своей съёмной конуре. Или продаст почку. Мне всё равно. Но здесь я больше ни минуты не останусь.
Он повернулся к Наталье, и в его глазах застыла ледяная, смертельная обида:
— Ты этого добивалась? Поздравляю. Ты получила свою крепость. Живи в ней одна.
Наталья не отвела взгляда. Её голос прозвучал ровно, почти безжизненно:
— Заявление о разводе оставлю на столе. Подпишешь, когда остынешь. И да, Борь... ключи положи на тумбочку. Они теперь тебе без надобности.
Лариса Александровна, осознав, что отступать действительно некуда, вдруг взвыла дурным голосом. Она рванулась к Наталье, но Борис перехватил мать за плечи и силой потащил к выходу:
— Мама, не унижайся! Хватит! Мы сами уйдём, с гордо поднятой головой! Она ещё пожалеет!
— Конечно, пожалею, — донеслось из кухни, когда за ними захлопнулась дверь. — Особенно когда коммуналка придёт. Но это уже будут мои счета. Только мои.
В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как за дверью истерично всхлипывает Лариса Александровна и гремит лифт, увозя прочь рухнувшие надежды на тихую старость под крылом сына. А через минуту раздался звук упавшего в ящик стола обручального кольца — единственного, что Борис всё-таки оставил после себя.