Тридцать третий год разменял я совсем недавно, а Кристинке моей до двадцати шести ещё дожить надо — осенью только отметит. Подрастают у нас две дочки-двойняшки — Дашенька и Варюша, которым как раз шесть стукнуло на днях. Обе кучерявые, светленькие, словно одуванчики — в маму свою красавицу пошли, один в один.
До того чёрного дня, что грянул позавчера, я жил в полнейшей уверенности: семья у меня — золотая, из тех, что на обложку журнала можно помещать. Девчонки мои в папочке души не чают, а уж я в них и подавно — готов весь мир к их ногам бросить. Кристину свою боготворил, считал её чуть ли не святой — ласковая, верная, мягкая, само совершенство. Любовь у нас была такая, что друзья и соседи при встрече только вздыхали завистливо.
Крупных ссор мы с ней отродясь не устраивали. Ну, побурчим иногда друг на друга из-за бытовых пустяков — кто посуду не домыл, в какой кружок девчонок записать — и тут же забываем. Но чтобы я заподозрил её в чём-то дурном — да ни в жизни! Повода для ревности она мне и близко не подбрасывала, преданная была — глаз от меня не отводила, нежная — как весенний ветер. В интимном плане тоже полная гармония была, мне даже мысль о других женщинах казалась чем-то диким. Жил я словно в стеклянном шаре, где всё было идеально, тепло и уютно.
Одно только — горбатился я без продыху. В автомастерской с рассвета до темноты ковыряюсь в двигателях, а бывало и субботу прихватываю, лишь бы семья моя ни в чём себе не отказывала, лишь бы достаток в доме был. Зато всегда понимал чётко: там, за порогом, ждёт меня тёплый дом, три моих сокровища и женщина, ради которой всё это стоит терпеть.
Даже в бреду мне бы в голову не пришло, что именинный вечер моих малышек обернётся днём, когда вся моя выстроенная картинка пойдёт трещинами и осыплется, как штукатурка со старой стены, а тот воздушный замок, в котором я обитал, развалится до фундамента.
Позавчера с раннего утра мы обняли наших именинниц, расцеловали, торжественно вручили подарки — выбирали их вместе, долго и придирчиво — а после отвезли к Кристининой матери. Нам предстояло объехать гипермаркет, закупить продукты и всякую праздничную мишуру для вечернего застолья, да ещё успеть дом нарядить — на вечер мы назвали кучу народу.
Забили мы тележку доверху, вышли на парковку, я гружу пакеты в машину — их целая куча, и в багажник, и на сиденье — оглядываюсь, а Кристинки след простыл!
Закончил я с покупками, уже руку в карман за телефоном сунул — и тут замечаю: стоит она левее от центрального входа и о чём-то разговаривает с незнакомой женщиной. Только разговором это назвать язык не поворачивается — настоящее столкновение! Та тётка хватает воздух руками у лица моей жены, пытается вцепиться ей в волосы, явно настроена решительно.
Я захлопнул дверцу и рванул к ним со всех ног. Уже на подходе слышу, как эта фурия поливает Кристинку такой отборной бранью, что повторять стыдно, и уже замахивается для удара. Но я подоспел — перехватил её руку на лету и оттолкнул. Она пошатнулась, но не заткнулась, продолжила выкрикивать оскорбления одно хлеще другого. Будь на её месте мужик — я бы его уже катал по асфальту, но тут только отчеканил:
— А ну грабли убрала! Ты кто вообще такая? И с какой стати позволяшь себе так разговаривать с моей женой?
Кристинка тут же повисла на моём рукаве, тянет назад:
— Серёж, пожалуйста, уйдём! Ну что ты с ней разговариваешь? Она же невменяемая! Видишь — больная на голову, городская сумасшедшая! Пожалуйста, давай не будем портить вечер, поехали домой!
А дамочка эта — внешне, надо признать, весьма ухоженная, лет под сорок на вид, может чуть меньше, волосы медные, укладка аккуратная, одета дорого, макияж безупречный — никак на городскую сумасшедую не тянет. Вдруг остановилась, прищурилась и спросила, указывая на меня пальцем:
— Так-так-так. Ты, стало быть, муженёк её? Официальный, законный?
Я кивнул.
Она аж захлопала в ладоши и засмеялась — только смех этот был злой, торжествующий:
— Ах, какая прелесть! Вот это подарок судьбы! — и повернулась к Кристинке, глядя на неё, как кошка на пойманную мышь: — Ну что, милая, допрыгалась?
Потом снова ко мне — подошла вплотную, бесцеремонно тронула за плечо, провела ладонью по рукаву, оглядела с головы до ног и выдала с кривой усмешечкой:
— А ты, между прочим, мужчина видный. Даже симпатичный. Слушай, прям красавчик, — она повернулась к Кристинке, — Дорогуша, а одолжи-ка мне своего мужа недельки на две, а? Что бы было по-честному. А я тебе моего на это время отправлю, раз уж ты к нему так прикипела. А то ведь несправедливо получается — тебя сразу двое, а я как та корова стою недоена.
У меня внутри всё перевернулось. Я отстранил её руку и заговорил уже совсем другим тоном:
— Так, хватит! Объясните мне прямо сейчас — что вы несёте и что тут происходит? Без цирка!
Она перестала улыбаться, посмотрела мне в глаза серьёзно и жёстко:
— А происходит вот что, дорогой красавчик. За женой своей ты следить разучился. Она уже давно не только твоя! Так что хорошенько подумай, кого ты тут защищаешь.
Я обернулся к Кристинке — она стояла, зажав лицо ладонями, плечи ходили ходуном, рыдания рвались наружу сквозь пальцы. Это молчание оглушило меня сильнее любого крика.
Нажал я кнопку на брелке, машина пикнула, и я процедил сквозь зубы:
— Кристина. Садись в машину. Немедленно. Жди меня там.
Она попыталась что-то пробормотать сквозь слёзы, протянула ко мне руку:
— Серёжа, я тебя прошу, давай уйдем!
— Я сказал — в машину! Быстро! — я даже сам не узнал свой голос.
Она вздрогнула, отдёрнула руку и пошла к машине, спотыкаясь на ровном месте.
Рыжая стоит, скрестив руки, с видом человека, который наконец-то добился своего. Я повернулся к ней и заговорил тихо, но твёрдо:
— Послушайте. Вы ошиблись. У нас нормальная, крепкая семья. Мы с Кристиной любим друг друга. И я не из тех, кто верит сплетням и наговорам первой встречной на парковке.
Она вздохнула, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то похожее на сочувствие:
— Эх, парень... Мне бы хотелось, чтобы ты оказался прав. Правда. Но твоя жёнушка спит с моим мужем. И это не сплетня, не домысел и не бабский треп — у меня на руках доказательства, от которых не отвертишься. Железобетонные.
У меня пересохло во рту. Я потёр лоб и выдавил:
— Да что ж такое! Я... не могу сейчас это переварить. У дочек сегодня именины. Шесть лет им. Понимаете? Праздник. Гости. Дети. А вы такое городите.
Она сразу посерьёзнела, даже голос смягчился:
— Понимаю. Малышек поздравляю от души, здоровья им и счастья. Простите, что так получилось, я не знала про день рождения. Давайте так — завтра встретимся спокойно, без эмоций, и я тебе всё покажу. Согласен?
Мы обменялись номерами. Она ушла, цокая каблуками по парковке. А я ещё с минуту стоял столбом, глядя ей вслед, и чувствовал, как земля подо мной медленно поворачивается.
Нужно ли мне это? Хочу ли я знать правду? Голова шла кругом.
Сел за руль. Кристинка рыдала так, что её трясло всю. Я не смотрел на неё. Вцепился в руль и сказал ровным, каменным голосом:
— Значит давай условимся. Сейчас ты мне ничего не рассказываешь. Ни слова. Мы приезжаем домой, ты умываешься, приводишь себя в порядок, и всё оставшееся время ведёшь себя как счастливая мать на празднике собственных детей. Улыбаешься, смеёшься, веселишься. Сегодня день Дашеньки и Варюши, и ни ты, ни эта рыжая, ни чёрт лысый его не испоганят. Ни единой слезинки при гостях. Притворяться ты, как я погляжу, давно научилась — так что для тебя это не составит труда.
Она всхлипнула и замолчала. Мотор завёлся. Мы поехали.
Пока возились с готовкой, расставляли тарелки, надували шарики и вешали гирлянды, Кристинка пару раз начинала подрагивать подбородком, глаза наливались слезами — но я каждый раз ловил её взгляд и коротко качал головой. Она утиралась и продолжала.
Торжество вышло на славу. Сначала — шумная детская часть: набежала целая ватага ребятишек, стол ломился, подарки горой, конкурсы, визг, хохот. А к вечеру сели уже взрослые — родня, друзья, коллеги. Кристина, которая обычно к спиртному почти не притрагивалась, в тот вечер пила без остановки — бокал вина, потом коньяк, потом опять вино. Закидывалась по полной. Мне приходилось несколько раз наклоняться к ней и шипеть на ухо:
— Остановись. Хватит. На тебя уже смотрят люди.
Когда последние гости наконец распрощались, а утомлённые именинницы были уложены в кроватки и моментально уснули, я сел на кухне напротив Кристинки и сказал:
— Ну. Рассказывай.
Но вытянуть из неё хоть что-то внятное оказалось невозможно. Пьяные слёзы, мольбы о прощении, признания в любви, заклинания. А стоило мне задать конкретный вопрос — «кто он?», «давно это?», «сколько раз?» — в ответ только пустое мычание «не знаю» или «мне нечего тебе сказать». Как заевшая пластинка. Ладно, что с неё в таком состоянии вытянешь.
Утром, то есть вчера, я набрал ту рыжую тётку. Договорились встретиться в кафе при том же торговом комплексе, рядом с гипермаркетом. Она представилась — Тамара. С порога начала извиняться: голос сочувственный. Говорила, что понятия не имела про детский праздник, что ни за что бы не стала устраивать сцену, знай она заранее. Я махнул рукой — не переживайте, праздник вы не испортили.
— Мы вчера, кажется, на «ты» перешли, — добавил я, заметив, что она стала обращаться ко мне официально.
Она чуть улыбнулась, кивнула и достала из сумки маленький ноутбук. Вставила флешку, развернула ко мне экран.
— Ну хорошо. Теперь к делу. Вот. Это записи с камер наблюдения. Подъездная камера.
На экране моя Кристинка — моя жена, мать моих девочек — входила в чужой подъезд, обнимая за талию незнакомого мне мужчину. Потом — выходила оттуда растрёпанная и подкрашивая губы. Одна запись, другая, третья. Разные дни, разная одежда. Одни и те же объятия.
— Есть ещё, — сказала Тамара тихо, и в голосе её прозвучало что-то похожее на жалость. — Из квартиры. Я поставила камеры и в спальне. Но... не думаю, что тебе стоит это смотреть.
— Покажи, — сказал я. И тут же испугался своего ответа.
— Ты уверен?
— Нет, но думаю, что надо. Покажи.
Она показала.
На экране, в чужой спальне, на чужой кровати, моя Кристинка с чужим мужчиной. Та, которую я носил на руках. Та, которая шептала мне «люблю» каждое утро. Та, ради кого я вставал в пять часов и ехал в промёрзший гараж.
Если утром у меня ещё оставалась крохотная, жалкая надежда, что произошла ошибка, что на записи окажется другая женщина, что Тамара что-то напутала — то теперь надежда умерла. Раздавленная, растоптанная, она лежала передо мной на этом мерцающем экране.
Всё вокруг куда-то поплыло. Звуки кафе — музыка, звон посуды, чьи-то разговоры — всё слилось в сплошной гул, словно кто-то засунул мне голову под воду. В груди стянуло так, что не вздохнуть, в висках застучало.
— Эй. Эй! — голос Тамары прорвался откуда-то издалека. — Ты мне сейчас пальцы раздавишь. Отпусти.
Я посмотрел вниз — оказывается, я стиснул её руку так, что костяшки побелели. Разжал. Она встряхнула кисть, подозвала официантку и сказала спокойно:
— Коньяку, пожалуйста. Двести грамм. И лимон нарежьте.
Первая рюмка прошла как вода. После второй тиски в груди немного ослабли, и я наконец смог говорить.
Тамара рассказала подробности. Её муж — тот самый тип с записей, тот самый любовник моей жены — оказался заурядным альфонсом и содержанцем. Моложе её на добрый десяток лет. Своей жилплощади у него в помине не было — всю сознательную жизнь ютился с матерью, отцом и сестрой-инвалидом в разваливающейся хрущёвке где-то на городской окраине.
Сама Тамара — женщина трудяга. Добилась своим трудом и волей всего. Кроме семейного счаться. Отца похоронила в три года, отчим с матерью пили беспробудно, но она вырвалась, выцарапалась, выгрызла себе место. Ни о каком замужестве не думала — строила дело. Открыла свой салон красоты, встала на ноги, заработала имя. А после тридцати пяти накатило одиночество, захотелось тепла, семьи, любви. Тут-то он и подвернулся — обаятельный, ласковый, с подвешенным языком. Кружить головы и петь в уши — это у него был единственный настоящий талант.
— Видимо, не судьба мне встретить мужика хорошего, — сказала она, глядя в чашку остывшего кофе. — Кому-то семья, дети, счастье. А кому-то — как у меня.
Помолчала, потом добавила:
— Кстати, если ты вдруг решишь что-то отчебучить с ним, то скажу, что его в городе уже нет. Я позаботилась. И больше он не появится — ни в моей жизни, ни в твоей.
Не могу сказать, что меня это утешило хоть на грамм. Да и не собирался я ничего с ним делать. Тут с жены спрос должен быть, так считал я.
На прощание Тамара оставила мне визитку — адрес салона, телефон администратора. Я за руль сесть уже не мог, и домой меня отвёз её водитель — на моей же машине.
Переступил порог — Кристинка стоит в прихожей с красными, распухшими глазами. Ждала. Я повесил куртку, разулся и сказал, не глядя на неё:
— Я всё знаю. Всё видел. На видео. Каждую минуту твоего веселья.
Она закрыла рот рукой, ахнула и прислонилась к стене.
— И знаешь, что самое паршивое? — продолжил я. — Этот твой... принц... обыкновенный нахлебник. Пустое место. Человек, который живёт за чужой счёт, потому что сам ни на что не способен. Уж не знаю что он там тебе начесал. Но ты ради минутной радости с ним предала меня и наших дочерей — ради вот этого ничтожества.
Знаете, что я чувствовал? Представьте: вы строили дом всю свою жизнь. Кирпич за кирпичом, день за днём. А потом пришли однажды вечером — и вместо дома обугленный остов. И ничего уже не вернуть. Тот образ, который я себе создал — заботливая жена, крепкая семья, надёжный тыл — всё испарилось за одно мгновение. Мир не стал чёрно-белым, нет — он стал мутным, грязно-серым, без единого проблеска.
И самое мучительное — я не могу перестать думать о том, что мою Кристинку, маму моих Дашеньки и Варюши, трогал кто-то чужой. Это как если бы при тебе плюнули на что-то священное, а ты стоишь и не можешь ничего сделать. И дочки... Как объяснить им? Они-то видят в нас одно целое, нерушимое. Папа и мама — два столпа, на которых держится весь их маленький мир.
А ведь Кристинка — замечательная мать. Была. Этого у неё не отнять. И я, хочется верить, отец не из худших. И женой она была — или казалась — прекрасной.
А теперь она ходит за мной тенью. Плачет. Умоляет дать ей шанс. Клянётся детьми, что бес попутал, что помрачение какое-то нашло, что больше никогда. Бьётся лбом об стену в переносном и почти в буквальном смысле.
А я слушаю и думаю: ну и что? Разбитую чашку можно склеить, но пить из неё уже никогда не захочешь. Что убито — то убито. Дважды не воскрешают.
Сегодня утром пришло сообщение от Тамары. Написала, что хочет предложить мне работу — у себя в салоне, по хозяйственной части. Я ответил, что обдумаю.
Что думаете, мужики?