«Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!»
Арестовывали Ольгу Берггольц дважды и оба раза во время беременности!
Летом 1937 года её вызовут на допрос по обвинению в «связи с врагом народа Корниловым Борисом». После допроса она окажется в больнице, начнутся преждевременные роды, ребёнок родится мёртвым.
Её арестуют в декабре 1938 года. А перед арестом будут долго и мучительно истязать морально, исключив из партии, исключив из Союза писателей, уволив с работы «за связь с врагом народа».
В 1939 году уже не «связь», уже она сама «участница троцкистко-зиновьевской организации и террористической группы».
В пыточной из Ольги Фёдоровны окончательно выбьют материнство. Кулаками, сапогами по животу… Выкидыш, и окончательный диагноз: «Детей иметь не сможете».
После второго ареста, через 171 день тюрьмы, больную, полуживую, но так ничего не признавшую Ольгу выпустили: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!»
Первый муж, Борис Корнилов расстрелян 21 февраля 1938 года в Ленинграде. Второй муж Ольги, литературовед Николай Молчанов, умер от голода 29 января 1942 года.
Отец поэтессы, Фёдор Христофорович Берггольц, врач-хирург, за отказ стать осведомителем, в 1942 году был «выслан» из блокадного Ленинграда органами НКВД в Минусинск, смог вернуться в Ленинград только в 1947 году и вскоре умер.
Ольга потеряла близких, лишилась детей...
Слушайте стихотворение — обвинительный приговор, прочитанный Ольгой Берггольц:
- Нет, не из книжек наших скудных (о сталинских репрессиях)
“Hier stehe ich. Ich kann nicht anders. Amen“
(На сем стою, и не могу иначе. Аминь)
M.Luther
Нет, не из книжек наших скудных,
Подобья нищенской сумы,
Узнаете о том, как трудно,
Как невозможно жили мы.
Как мы любили горько, грубо,
Как обманулись мы любя,
Как на допросах, стиснув зубы,
Мы отрекались от себя.
Как в духоте бессонных камер
И дни, и ночи напролет
Без слез, разбитыми губами
Твердили "Родина", "Народ".
И находили оправданья
Жестокой матери своей,
На бесполезное страданье
Пославшей лучших сыновей
О дни позора и печали!
О, неужели даже мы
Тоски людской не исчерпали
В открытых копях Колымы!
А те, что вырвались случайно,
Осуждены еще страшней.
На малодушное молчанье,
На недоверие друзей.
И молча, только тайно плача,
Зачем-то жили мы опять,
Затем, что не могли иначе
Ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
Трудясь, страшилися тюрьмы,
Но не было людей бесстрашней
И горделивее, чем мы!