Стекло и мрамор
Пасмурное ноябрьское утро скупо сочилось сквозь запотевшие окна маленькой хрущёвки, окрашивая всё в оттенки выцветшего серебра. Вера Петровна, женщина с вечно встревоженными бровями, помешивала ложечкой цикорий в чашке, поглядывая на дочь, которая сидела на подоконнике, поджав под себя длинные ноги.
— Варенька, — голос матери звучал вкрадчиво, как ситечко для чая. — Фигура у тебя, конечно, античная. Как у амазонки. Но лицо… это всё от отца, от Алексея. Будто он на спор вылепил тебя из кусочков, которые остались после всех. Слишком резко, слишком… смело. В наше время за такие черты платят одиночеством.
Варваре только что исполнилось восемнадцать. Она уже привыкла к этим разговорам, но каждый раз они оседали на дне души тонкой, но острой пыльцой.
— Мам, я в институт поступаю через месяц, — тихо сказала Варя, поправляя вязаный кардиган, который скрывал её широкие плечи. — Мне не до этого.
— Институт институтом, — вздохнула Вера Петровна, — но жизнь-то не в чертежах. Мужчину надо искать надёжного, пока не поздно.
В прихожей звякнул ключ, и в квартиру ворвался запах ментоловых конфет и чуть резких духов. Тётя Раиса, старшая сестра отца, появилась на пороге с видом триумфатора, нашедшего редкую монету.
— А вот и наша учёная дама! — Раиса прошлёпала в комнату, скинув норковую шубку прямо на спинку стула. — Варвара, собирайся, у меня для тебя перспектива, от которой ты отказываться не будешь.
Варя напряглась. Она знала этот тон.
— Кто на этот раз? — спросила она устало.
— Не криви нос, — тётя Раиса уселась в кресло, закинув ногу на ногу. — Есть один человек. Николай Валентинович. Сорок семь лет. Работал на зоне, теперь вышел — хозяйственником в наш ЖЭК устроился. Бывалый, надёжный. Матюгается, конечно, иногда, но зато рукастый — всё в доме починит. За ним как за каменной стеной.
Варвара почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Он зэк? — переспросила она прямо.
— Ну, был, — отмахнулась Раиса. — С кем не бывает? Зато теперь — кремень. А ещё, — тётя понизила голос до траурного шёпота, — есть вариант. Григорий. Работает на складе оптики. Ходит кривовато, один глаз косит, но мужик тихий, непьющий. Выпишут ему квартиру — и живи себе припеваючи. С твоими-то… данными, Варя, выбирать не приходится. Кто тебя, такую, замуж-то возьмёт? Ты ж не конфетка, а чучело в юбке. Прости господи.
«Чучело». Это слово повисло в воздухе, как топор палача.
— Тётя Рая, — Варя встала, и её голос вдруг стал очень спокойным. — Идите вы оба… в архив.
— Что? — Вера Петровна поперхнулась цикорием.
— Я сказала: в архив. Со своими женихами с зоны и с косарем. Я уезжаю.
Варя вышла из комнаты, и через два часа в тесном коридоре раздался стук её чемодана. Вера Петровна плакала на кухне, тётя Раиса качала головой и шептала: «Прибежит ещё, дура. Куда она денется».
Но Варвара не прибежала.
*Пять лет спустя. *
Всё тот же ноябрь, но другая квартира — пентхаус в центре, где потолки в три метра и панорамные окна выходят на ночной город, мерцающий тысячью золотых мурашек. Варвара стояла у мольберта (она всё же поступила в Архитектурную академию, потом стажировка в Милане, потом собственное бюро), но сейчас не рисовала. Она смотрела на телефон.
На экране мигало сообщение от тёти Раисы: «Варечка, спаси, мы в долгах. Коля (тот зэк) обещал квартиру отсудить, если не отдам. Помоги, ты же теперь богатая. Гриша (косой) пьёт горькую, его с работы выгнали. Мать твоя плачет каждый день. Прости меня, дуру старую. Ты не чучело. Ты — королева».
Второе сообщение было от матери: «Дочка, прости. Мы с Раей сидим в этой хрущёвке, и соседи нас травят. Помоги, если можешь. Тот Григорий к нам переехал, выгнали его, живёт на кухне, буянит. Мы боимся».
Варвара поставила телефон на стол, подошла к окну и посмотрела на своё отражение в стекле. Где-то там, пять лет назад, отражалась девушка в мешковатом свитере, которую называли чучелом. Сейчас в стекле стояла женщина с резкими, чеканными чертами, в идеально сидящем костюме цвета воронова крыла, с короткой стрижкой, открывающей высокие скулы. Глаза — острые, как лезвия, но внутри теплится ровный, немигающий свет.
Она взяла телефон и набрала ответ для матери:
«Я куплю вам квартиру в другом районе. Одну. Без тёти Раисы. Пусть её зэк и косой сами разбираются. А на поминки моей души не зовите — она жива и очень дорого стоит».
Варвара убрала телефон и повернулась к мольберту. На чистом листе ватмана она уже начала новый проект — тот самый, о котором мечтала в семнадцать: дом для женщин, которые бегут. С высокими окнами. Без решёток. И с зеркалами в полный рост — чтобы каждая, войдя, наконец увидела себя настоящую, а не чучело.
В дверь позвонили. На пороге стояла её помощница с контрактом на международную выставку в Париже.
— Варвара Алексеевна, вас машина ждёт.
— Иду, — ответила она и улыбнулась. Впервые за пять лет — легко, солнечно, как то самое ноябрьское утро, которое когда-то пыталось её задушить, но не смогло.