Савелий Никитич обретался в здании, некогда бывшем конюшней, теперь же носящим гордое звание Гадюкинского сельсовета. Несмотря на внушающую уважение шильду, здание не удосужились даже перестроить, попросту отгородив старые стойла филенкой. В одном из таких импровизированных кабинетиков председатель и обнаружился. Он сидел за аккуратно прибранным столом, обитым зеленым сукном, и что-то быстро писал, изредка окуная перьевую ручку в изящную серебряную чернильницу с истершимся малоразличимым вензелем.
― Петр Алексеич, приветствую, приветствую, ― тут же поднялся Савелий Никитич, протягивая широкую мозолистую ладонь. ― Надеюсь, хорошо устроились? ― многозначительно поинтересовался он и тут же добавил: ― Вы проходите, проходите, не стесняйтесь. У меня тут не шибко прибрано, конечно, но, ― тут председатель, кряхтя, вытащил из единственного кресла алюминиевый бидон, ― мы сейчас вот это вот сюда переставим, и будет хорошо, ― суетился он, освобождая красивое кожаное кресло для дорого гостя.
― Благодарю, ― сдержанно отозвался Петр, смахивая на пол опилки и сухую траву из кресла, прежде чем в него усесться.
Не успел Петр устроиться, как за его спиной послышались торопливые шажки, и в комнату как-то боком юркнула крохотная женщина в выцветшем платке и замызганном фартуке.
― Звал, товарищ председатель? ― хитро прищуриваясь, спросила женщина слегка нагловато.
― Для порядку, Матрона, сперва здороваются, ― сурово заметил председатель.
Матрона сердито зыркнула на Савелия Никитича и быстро и небрежно поклонилась, недовольно хмурясь. Петр сдержанно кивнул в ответ.
— Это ― Петр Алексеич, ― сурово представил Савелий Никитич Петра. ― Он на помощь нам прислан, прямо оттудова, ― многозначительно поднял вверх указательный палец председатель, намекая, что Петр Алексеевич прислан сюда наивысшей инстанцией и держать себя нужно перед ним почтительно, без глупостей. ― Ты уж, Матрона, расскажи ему то, что бабам у колодца говорила, да смотри, все честь по чести изложи, ― строго наказал Савелий Никитич односельчанке. ― И не боись, не узнает твой Иван, что ты с нами беседы об том случае вела, вот те крест не прознает, ― Савелий Никитич размашисто перекрестился, заверяя свое обещание на высшем уровне. ― Я вот сейчас, ― тут Савелий подошел к трехногому стулу и бережно снял стопку бумаг, приладив их подле секретера, стул же водрузил напротив себя, ― вот, Матронушка, присядь, и давай, милая, излагай уже, не тушуйся.
― Дык, я ж чего… ― усевшись на стул и с неприкрытым любопытством косясь на Петра, отозвалась Матрона и умолкла, однако после многозначительного покашливания председателя все же заговорила: ― Оно, значит, вот как, ― начала она, ― как другие девки уходили, я не видала, но в тот раз, когда дочка Иванова сгинула, я на Рыбьем глазу как раз была, рыбалила я там. Оно ж знаешь как, наперед рассвету клев-то самое то, ― принялась издалека объяснять Матрона на случай, если присутствующим невдомек секреты успешного рыбного промысла. ― Так вот Рыбий глаз-то, ты ж, Никитич, знаешь, он аккурат подле Ивановой хаты, и вот, значит, сижу я, комарье гоняю, как вдруг раз, беседувает кто-то. Я уши-то и навострила: оно ведь непонятно, кому приспичило спозаранку разговоры разговаривать. Слушаю, значит, я слушаю и понимаю, что-то девка Иванова, Лизка, с кем-то лясы точит. Да такие странные слова говорит: «Свет ты мой, ― говорит, значит, ― нет жизни без тебя, родимый, как есть я твоя, вся твоя», а в ответ-то ей тишина, а Лизка-то дай себе все вторит: «Нет мочи больше, и дня не проживу без тебя», а потом все раз, и стихло. Я как есть кинулась, значит, по бережку, а кругом туманище такой, что ни зги не видать, даже, от рук своих углядеть не моги. Выглядывала я, значит, да высматривала, и навроде как в сторону леса какая-то супостать двигается, навроде как и не в одиночку, навроде как несет кого-то на себе. Я хотела было окрикнуть, мол, чего в такую рань-то шарахаетесь, да они ― раз, и пропали, и фигуры, и туман. А наутро получилось, что дочка Иванова сгинула бог весть кудой. От оно как, ― Матрона умолка, переводя быстрый взгляд с Петра на председателя.
― Матрона… как вас по батюшке? ― любезно улыбнулся, обращаясь к селянке Петр.
― Ой, чегой-то вы, церемонии ентые, ― зарделась явно польщенная таким уважительным обращением со стороны видного человека Матрона. ― Ильинична я буду, ― смущенно опуская глаза, добавила она.
― Матрона Ильинична, позвольте уточнить, ― деловито продолжил Петр, ― а фигура эта в каком направлении шла, случаем, не в сторону барского кладбища?
Матрона на мгновение задумалась, опять посмотрела на Савелия Никитича и энергично закивала.
― Точно, ну точно же, ― уверенно заявила она, ― шкандыбали они аккурат в сторону Ерошкинских могилок… ― восхищенно протянула женщина, ― а как это вы, барин, догадалися? ― сощурилась она.
― Я лишь предположил, ― улыбнулся ей Петр.
― Ох, барин, не к добру это, не к добру, вот поглядите! ― взволнованно воскликнула Матрона. ― Она же, барыня старая, Серафима Ерошкина ведьмой была, вот как есть ведьмой! Еще матушка моя говаривала, что по ночам у них на кладбищах всякие мракобесии случалися. А мужиков-то в их семействе отродясь не было! Мерли они, что мухи по осени! А сынок ейный так вообще чудной был, малахольный! Он сначала все на кладбище околачивался, а потом заказал из городу мастера, чтоб значиться склепу эту сварганили! Дом - упокойнику! Вот зачем, спрашивается! Ох, неспроста! Говорят, мать его, ведьма, на ночь в склепу уходила и там волховала, безбожница, а потом у нас тут девки-то и пропадали! Правда, как окову надели, так и перестали они пропадать, а так все время! ― сбивчиво тараторила Матрона.
― То есть, ― осторожно уточнил Петр, ― девушки пропадали тут регулярно?
― Бывало, бывало, конечно, ― закивала Матрона и тут же умолка, взглянув на председателя, который сидел мрачнее тучи и крутил в руках папироску, о которой, видимо, вообще позабыл. ― Ой, что-то я тут у вас засиделася, меня ж моя Бурка ждет, на подой, ― Матрона подскочила и торопливо вышла вон.
― И как это понимать? – Петр слегка поддался вперед, впиваясь в председателя тяжелым взглядом, темнеющих глаз, — никак запамятовали, милейший, что пропажи девиц в этих краях не редкость? ― едко поинтересовался Петр у Савелия Никитича.
― Так, а что прикажете рассказывать-то? ― раздраженно отозвался Савелий Никитич. ― Старинные байки? Это ведь когда было-то! Да вы и сами слыхали: ничего путного, так, страшилка местная, людям на потеху, ― досадливо махнул рукой председатель, — ведьмы, черти... об них что ль толковать, прикажите? – огрызнулся председатель, отводя глаза.
— Именно, что об них, - еще резче, чем прежде отозвался Петр, - вы обратились к дяде в виду крайней деликатности и аномальности вашего вопроса. И в силу специфики нашего с дядей рода деятельности, как раз таки было бы, весьма уместно упомянуть, так называемые «байки», особенно если эти байки касаются проблемы настоящей! Неужели вам не пришла в голову мысль о том, что события столетней давности могут быть связаны с нынешним делом? – все сильнее напирал Петр на председателя.
— Да что, вы в самом деле-то, — жалобно отозвался Савелий Никитич, — как я мог подумать…я ведь…да откуда мне было знать? Я ведь и не интересовался толком…так, слыхал кой-чего … — поник председатель.
- Говорите, - сурово приказал Петр, откинувшись в кресле и сложив руки на груди.
— Да и говорить-то особо нечего, — помолчав ответил Савелий Никитич, — я толком-то и не в курсах чего там да как. Люди толкуют, мол еще при Ерошкиных деревенские девицы пропадали, это да. Куда они подевались никто не знает, вот как сейчас – раз и сгинули. Про старуху Ерошкину еще слыхал. Люди, конечно, всякое болтают. Мол, она ведьмой была. А сам барин ― вурдалак. Молва ходит, что это старуха Ерошкина девок изводила, вроде как обряды какие-то проводила, а потом сынок ейный из-за заграницы вернулся, склеп отстроил и все, девки перестали пропадать. Еще знаю, что мужики в их роду долго не задерживались. Папенька самого Ерошкина сгинул невесть куда еще до рождения мальца. Дело-то давнее, поди их черт разбери, что там правда, а что брехня! — председатель замолчал, прокручивая в пальцах папироску, но почему-то не закуривая.
— Среди могил совсем нет мужских, разве что одна и та младенцу принадлежит. В чем причина этого обстоятельства? — спросил Петр.
— В деревне говорят, что все мужики у этих Ерошкиных через войну сгинули. Кто в турецкой, кто во французской, а кто и с прусаками железом мерился ― время такое было, вдовий век, ― раздраженно отозвался председатель. ― Я тут, знаете ли, Петр Алексеевич, человек новый и истории местной не знаю, да и не интересуюсь, знаете ли, выдумками и сплетнями, ― отмахнулся Савелий Никитич, но взгляда на Петра не поднял.
― Вы были на старом помещичьем погосте? ― мерно постукивая пальцем по потертой коже кресла, спросил Петр у председателя.
― Был, но так… ― недовольно протянул тот, ― проходом, не детально, ― обронил нехотя председатель, будто его поймали на чем-то очень неприличном.
― Чудненько, ― отозвался Петр, слегка усмехаясь, ― раз уж вы были там, то не могли не заметить, некоторую особенность, я бы даже сказал странное обстоятельство, связанное с женскими захоронениями, ― спокойно заметил председателю Петр, с легким прищуром всматриваясь в него.
― Это еще какую же? ― внезапно огрызнулся староста. ― У психически здоровых людей, знаете ли, нет привычки интересоваться что кладбищами, что их «обитателями», ― неожиданно зло заявил он.
― А вот что, любезный Савелий Никитич, ― проигнорировав колкое замечание председателя, ответил Петр, ― на барском погосте мною были обнаружены пять прелюбопытнейших захоронений восьмидесятилетней давности. Принадлежат эти погребения пяти совсем юным барышням, все как одна не старше семнадцати лет. И знаете, что самое занятное ― все пятеро покинули этот мир в течение одного года. Ничего вам не напоминает? ― ехидно спросил Петр, наклоняясь вперед и сверля взглядом совершенно растерявшегося Савелия Никитича.
― К чему вы это все клоните, Петр Алексеич? ― дрогнувшим голосом тихо отозвался староста. ― То ведь… было почти сто лет тому назад… ― неуверенно возразил он. ― Может, они от болезней померли или еще от чего, время-то какое темное было... ― растерянно пробормотал Савелий Никитич.
Петр откинулся в кресле и, сложив вместе ладони, подпер ими подбородок.
— Конечно, от болезней, - отозвался он иронично, — какое удивительное совпадение! Восемьдесят лет назад умерли пять девиц в течение одного года, а сейчас четыре исчезли, а если еще учесть, что и раньше тут испарялись девушки невесть куда…то да, всего лишь совпадение! – насмешливо кивнул Петр. ― Что вам известно о дальнейшей судьбе семейства Ерошкиных? ― спросил он, снова в упор глядя на Савелия Никитича.
― А что мне может быть известно? ― пожал плечами тот, постукивая по столу все той же многострадальной папироской, из которой уже почти весь табак высыпался. — Мне он точно не докладывался куда собрался, — спокойно заметил председатель, — вот что люди говорят, то и знаю, ― опять пожал плечами председатель. ― Знаю, что убег он, помещик этот, с дитями, женой и бабкой еще в семнадцатом году, даже манатки свои не собрал, все как есть побросал и дал деру от Советской власти, вот собственно и все.
— Значит так, уважаемые Савелий Никитич, следите и следите внимательно за ходом моих рассуждений, — поддавшись слегка вперед начал Петр, — после строительства склепа и бегства помещика, исчезновений и загадочных смертей в округе до недавнего времени не было, так? — вкрадчиво заявил он. Председатель неуверенно кивнул, — значит, — медленно протянул Петр, но не увидев отклика понимания в хмуром лице председателя, сделал вывод сам, — значит, пока к склепу никто не приближался, все было в порядке, так? – напрасно Петр рассчитывал, что председатель наконец-то сообразит к чему он его ведет. Однако Савелий Никитич все так же и сидел с растерянным видом и глупо хлопал глазами, таращась на Петра, — да боже ты мой, — вздохнул Петр, — значит так, полгода назад у вас тут появились так называемые «археологи», — Петр выделил слово «археологи», давая понять, что ни сколечко их таковыми не считает, — что-то они там ходили-бродили и вдруг после их отъезда пропадает первая девица, а потом и еще одна. Вот и получается, милейший Савелий Никитич, что беда ваша напрямую связана со склепом, точнее с тем, кто в нем находится. На ритуальной доске склепа нет информации о погребенном там покойнике ― ни фамилии, ни дат жизни-смерти. Вы знаете, кто этот таинственный усопший? ― спросил Петр.
― Не знаю, ― коротко бросил Савелий Никитич, качая головой. ― Люди говорят, что склеп этот поставил Ерошкин, тот, что сбег, еще лет сто назад, вроде как останки то ли отца, то ли деда туда поклал. Но это опять же, слухи, а кто там в нем и чего там в нем, я знать не знаю.
Приглашаю вас, мои благородные редисочки, окунуться в мир Петра Ребнина и разгадать его темные тайны