Лето 1888 года. Чехов приезжает в Феодосию, к другу и издателю Суворину, на дачу. Море, солнце, никакой работы. Он называет это состояние «ленивым кейфом». Там же, в Феодосии, его везут знакомиться с Айвазовским - живой легендой, художником с мировым именем.
И вот тут интересно.
Чехов пишет домой. Про Айвазовского. Называет его «добродушным армяшкой» и добавляет, что тот за жизнь, кажется, не прочитал ни одной книги.
Я написал про Айвазовского отдельную статью (можно ознакомиться по ссылке), там видно, что он был не просто художником, а человеком с большой буквы. Бизнес, инфраструктура, дипломатия. Но Чехову это было неважно. Он смотрел на человека и видел то, что видел.
Крым ему тогда тоже не особо зашёл. В Феодосии приятно, на море хорошо, но без восторга.
Через десять лет он вернётся сюда насовсем. Не потому что захочет.
Я работал в Ялте грузчиком после первого курса. «Интурист» - советская махина на склоне горы, коридоры в длину футбольного поля и нищета за стенкой люкс номеров. Таскал гальку вверх-вниз по ялтинским ухабам. Ноги накачал, хоть на велогонку. Работа отвратная, время весёлое. Ялту не полюбил.
Когда потом начал читать Чехова, оказалось, он тоже.
Это и есть статья. Не про великого писателя в белом доме над морем. Про человека, которого загнали в угол и что он из этого угла сделал сделал.
Что будет дальше:
— Как туберкулёз и долги забрали у него право выбора
— Что он писал друзьям про Ялту (это надо читать)
— Почему его юмор работает через сто лет, и кого именно вы узнаете в его персонажах
— Тайная сакля в Гурзуфе и зачем она была нужна
— Как из ненавистного места вышли лучшие его тексты
Почему он уехал
1897 год. Москва. Чехов обедает в ресторане, и у него начинается кровотечение прямо за столом.
Туберкулёз. Уже не начальная стадия.
Остроумов (его врач) говорит: только юг, только сухой воздух, Москва исключена. Чехов сам врач, понимает, что диагноз серьёзный. Но и к ялтинскому климату относится скептически. Но выбора нет.
Сентябрь 1898 года, приезжает «на зимовку».
Понимает, что это надолго, покупает участок в Аутке (сегодня Чехово). Строит дом. Смета была 10 тысяч рублей. Вышло 25. Чтобы закрыть долг, подписывает контракт с издателем Марксом: все права на все произведения за 75 тысяч.
Письма, которых нет в учебниках
Школьный образ Чехова в Ялте это задумчивый классик, белый дом, море, вдохновение. Письма другие.
«Я выбит из колеи» - пишет он в 1898-м. Без пафоса, просто фиксирует. Суворину, что Ялта это «тёплая ссылка». В другом письме называет её «чернильницей». Город без жизни, только «шатанье».
Но сильнее всего, не злость, а вот что:
он просит Ольгу Книппер описывать московскую погоду. Снег, мороз, как лежит, как пахнет. Человек с туберкулёзом скучает по зиме, потому что зима это Москва, а Москва это жизнь, которой его лишили.
«Писать в Ялте трудно» - эта фраза в письмах повторяется раз за разом.
Почему его юмор не стареет
Чехов один из моих любимых писателей. Читаю перед сном. Спокойно, без спешки, и каждый раз нахожу что-то, что в прошлый раз не заметил.
Вот что в нём удивительно: он писал про 1880-е, а попадает в сегодня точнее, чем большинство современных авторов.
Потому что он не описывал ситуации, он описывал типы людей. Чиновник, который боится начальника и отыгрывается на всех остальных. Человек, который всю жизнь собирается начать жить по-настоящему. Женщина, которая растворяется в том, кого любит. Тот, кто всегда знает как надо, и никогда не делает сам.
Читаешь, и видишь соседа. Коллегу. Иногда себя, что хуже.
Это и есть настоящий юмор, не шутки ради шуток, а точное попадание в архетип. «Хамелеон», «Нахлебник», «Толстый и тонкий» - смешно, потому что узнаваемо.
И иногда неловко, потому что слишком узнаваемо.
Сто лет прошло. Люди не изменились. Чехов это чувствовал.
Побег в Гурзуф
Чехов - фигура национального масштаба. И к нему едут. Все.
Поклонники, просящие, случайные знакомые, люди с рукописями, люди с просьбами, люди просто «посмотреть на Чехова». Белая дача в Аутке превращается в проходной двор.
Он принимал всех. Это его изматывало.
В письмах писал: «были гости», «опять приходили», «не дают работать». За сдержанным тоном - человек, который просто хочет тишины.
Работать в таких условиях было мучением.
Январь 1900 года. Он никому ничего не говорит.
Просто едет в Гурзуф и покупает маленькую татарскую саклю у скалы Дженевез-Кая. Прямо у воды. 3000 рублей. Место, где его никто не знает и никто не ищет.
Гурзуф это не Ялта. Там нет курортной красивости. Из воды торчат огромные тёмные булыжники, море разбивается о них тяжело и сочно. Я там был. Эти камни, первое, что видишь.
Чехову нужна была именно такая тишина. Первое действие «Трёх сестёр» написано здесь.
«В Москву!», это не про сестёр
«Три сестры» 1900–1901 годы. Три женщины в провинции, которые весь спектакль рвутся в Москву. И никуда не едут.
Школьная версия: символ интеллигентской инертности.
На самом деле это дневник Чехова. Изоляция, тоска по нормальной жизни, ощущение что всё настоящее происходит где-то в другом месте. Это его Ялта 1899–1901. Он не выдумывал атмосферу.
«Дама с собачкой», то же самое. Набережная, туман над морем, курортная скука - всё это его ежедневные прогулки, переплавленные в историю о любви, которая случается не вовремя.
Почему лучшее, оттуда
Ловушка. Вот что это было.
Болезнь, долги перед Марксом, невозможность уехать, толпа у порога. Казалось бы, всё против работы.
«Три сестры». «Вишнёвый сад». «Дама с собачкой». «Архиерей». «Невеста». Всё позднее, всё лучшее, написано здесь.
Три вещи, которые это объясняют.
Первое: его язык в крымские годы меняется. Становится прозрачным, почти без лишних слов. Критики потом назовут это «чеховской паузой», смысл живёт между строк. Это не стилистический приём. Это человек, у которого мало сил, и много сказать.
Второе: апрель 1900 года. Весь МХАТ приезжает в Крым специально для него, потому что он не может приехать в Москву. Станиславский, Немирович-Данченко, Книппер. Спектакли в Ялте. Чехов впервые видит «Чайку» живьём, и наконец понимает, как должен работать его театр.
Третье: сад. Он сам планировал посадки, выхаживал каждое дерево. Миндаль, мушмула, экзотика, которую в Ялте никто не растил. Деревья, которые не успеет увидеть взрослыми. Есть его фраза, что через триста лет жизнь будет прекрасной. Смеяться над ней не хочется, когда смотришь на этот сад.
В это время осталось только то, что важно.
Финал
Та советская махина на горе до сих пор стоит. Туристы приезжают. Лифты, наверное, всё так же иногда не работают.
Аутка переименована в Чехово. Его белая дача до сих пор на месте. Сад живой. Деревья выросли.
Чехов умер в 1904-м, в немецком Баденвейлере. Попросил шампанского, выпил бокал, лёг. Ему было 44 года. На столе в ялтинском кабинете осталась незаконченная рукопись.
Не любил город, но построил в нём школу и принимал всех, кто приходил. Не выбирал место, но написал там лучшее. Вот как это работает. Что с этим делать, каждый решает сам.
Был в Ялте? Гурзуфе? Напиши в комментариях — что зацепило, что нет.