Многие ли помнят его сегодня? Он и при жизни не был тем актером, которого постоянно окружают фанатичные поклонницы. Он был другим, и публика у него была другая. Своей внешностью, строгим, пожалуй, даже грозным взглядом он как бы устанавливал границу между собой и остальными, вместе с тем постоянно привлекал своей загадочностью. За каждой его ролью чувствовалась личность, в которой скрывалась некая тайна. Разгадать эту тайну пытались многие… Михаил Федорович Астангов.
Он родился в Варшаве, в первый год XX века, в части, в которой служил его отец – военный юрист Федор Иванович Ружников. Еще в конце XIX века он был переведен в Польшу, входившую тогда в состав Российской империи. В Варшаве Федор Иванович женился на очаровательной Анне Мицкевич, выпускнице консерватории по классу фортепиано.
Федор Иванович гордился своими предками. Он не раз рассказывал детям о вольнолюбивых новгородцах, которые попали в опалу еще при Иване Грозном, а затем покинули обжитые места и поселились в суровых краях на берегу Белого моря. «У Ружниковых, – говорил он, – кожа ветром дубленая, северным морем просоленная. Таким не страшны ни неметчина, ни ляховщина».
С началом Первой мировой войны семейство Ружниковых перебралось в Москву. Окончив гимназию, Миша решил идти по стопам отца и поступил на юридический факультет Московского университета. И тут – случай. Случай, без которого не обходится ни одна актерская биография.
Старшая сестра Миши давно мечтала о театральной сцене.
«Через неделю у меня приемные экзамены в театральной студии Матвеевой, – сказала она брату, – это актриса Малого театра. Я прошу тебя, подыграй мне в пушкинском “Каменном госте”. Я – Дона Анна, а ты почитаешь по книге за Дона Гуана»
Они репетировали вечерами. Миша так увлекся неожиданно свалившейся на него ролью, что вскоре знал всю маленькую трагедию наизусть.
Комиссия внимательно смотрела работу абитуриентки и вынесла неожиданное решение: Дона Гуана зачислить в студию вне конкурса, освободив его от платы за обучение. Доне Анне предложить поступать на общих основаниях.
Что делать юристу-первокурснику, на которого внезапно обрушилась актерская карьера? Бросить университет и посвятить себя целиком сцене? Будущий юрист рассудил иначе. Пусть сосуществуют два Михаила: один – студент МГУ Ружников, другой – студент театральной школы, и фамилия у него будет другая – Астангов.
В этом Михаил не отступил от принятой традиции: каждый, вступающий на театральную сцену, выбирал себе звучный псевдоним. Но университет он вскоре бросил, и театральную школу Матвеевой тоже. «Рутина», – вынес он приговор.
Потом попал в студию имени Шаляпина. В этой студии, несмотря на название, занимались драмой, а не пением. И здесь Астангов встретился с Евгением Вахтанговым, Алексеем Диким и Леонидом Леонидовым, которого он впоследствии назовет главным учителем своей жизни.
Леонид Миронович служил во МХАТе и отнесся к Мише как к сыну, следил за каждым его шагом. И, хорошо изучив его характер, если и советовал, то никогда впрямую. Скорее даже не советовал, а ставил перед ним задачи, которые Астангову приходилось решать самому.
Театр Астангов обожал, считал его делом всей своей жизни. Но в двадцатых годах он переходил из одного театра в другой. Его стали называть актером-бродягой. Нигде больше одного-двух сезонов он не задерживался. Искал? Или им владела охота к перемене мест? Дело в другом.
Астангов принадлежит к когорте актеров-интеллектуалов – когорте, прямо скажем, не очень многочисленной. Всю жизнь он руководствовался одним постулатом: если я не знаю, во имя чего восхищаюсь, плачу, бичую, я не могу играть. Все его герои рождались мыслью, ими постоянно владела гамлетовская страсть познания истины.
И обычно, работая над ролью, Астангов любил повторять два вроде бы взаимоисключающих изречения. Одно – собственное: «Хочу играть человеческую мысль, которая всегда в движении». Другое, высказанное знаменитым французом Роменом Ролланом: «Как только начинаешь думать, жить невозможно».
В Казанском драматическом театре в 1928 году он встретил актрису Елену Адамайтис, латышку, всю жизнь прожившую в России. Они вместе играли во многих спектаклях.
Говорят, браки чаще всего заключаются между людьми, которые или очень похожи друг на друга, или противоположны во всем. Елена Адамайтис была вылеплена с Астанговым из одного теста. Они соединили свои судьбы и не ошиблись, прожив счастливо без малого тридцать лет.
Елена, внешне грубоватая, с тяжелой поступью, низким голосом, нежно относилась к Астангову, взяв на себя все заботы о семейном очаге. Ее любовь к мужу была всепоглощающей. А за грубоватостью и резкостью суждений, как выяснилось, таилась добрейшая женщина, никогда не попрекавшая мужа за склонность к расточительству. Обожавший проводить время в кругу друзей Астангов гордился своей супругой и в застолье то и дело обращался к ней: «Ну что по этому поводу скажет наш острый кетчуп?»…
Кино, как и все новое в искусстве, привлекало пристальное его внимание. Ему казалось, здесь можно сделать нечто необычное, особенно когда экран заговорил. «Кроме того», сказал он друзьям, «кино дает великолепные уроки самопознания – не только нам, актерам, а всем и каждому в отдельности. Наступит время, и люди поймут это».
Вот почему, когда звуковое кино делало робкие шаги, Астангов с такой готовностью откликнулся на предложение начинающего режиссера Ивана Пырьева выступить в его первом фильме «Конвейер смерти», хотя роль была эпизодической. В этой экспериментальной, ныне забытой картине Астангов не просто сыграл типажного князя Сумбатова, а превратил своего героя в символ ушедшего времени, насытив его изрядной долей своей иронии.
Случилось так, что режиссер Евгений Червяков предложил ему главную роль Кости Капитана в фильме «Заключенные» как раз в тот момент, когда на сцене Театра Революции, начались репетиции «Ромео и Джульетты». О шекспировском Ромео какой актер не мечтает! Но и Костю Капитана тоже упускать не хотелось.
«А не помешает ли кино работе над сложным образом Шекспира?» – засомневался постановщик спектакля Алексей Дмитриевич Попов.
«Нет, ни в коей мере, – ответил Астангов. – Клянусь, фильму я не уделю ни одного дня».
Он не врал. Из-за занятости в театре договорился с режиссером, что съемки «Заключенных» будут идти только по ночам.
Ромео у Астангова получился думающим, но эмоционально несколько неполноценным. После премьеры спектакля постановщик не сказал исполнителю главной роли ни одного слова. Всех благодарил поименно, Астангова будто не заметил. Скользнул по нему взглядом, как по пустому месту, и вышел из театра. Астангов – за ним.
Они шли по улице Герцена, по пустым переулкам. Астангов позади, Попов впереди. Шли два больших художника и долго молчали.
«Но что же спектакль?» – не выдержал Астангов.
«Тебя в нем не было, – сказал Попов, не останавливаясь, – и вообще актера по имени Астангов, который предпочел кинематограф театру, для меня больше нет»
Как-то так получилось, что, когда началась война, Астангов не сумел выехать из Москвы с Театром Революции, в котором прослужил все тридцатые годы. Столица заметно опустела. Уже стали привычными противотанковые ежи, мешки с песком, закрывшие бутафорские окорока на витринах магазинов.
И через месяц – телеграмма из Алма-Аты. Режиссер Иван Пырьев просил срочно выехать на Центральную объединенную киностудию. На этот раз – для съемок в его первом полнометражном фильме военных лет «Секретарь райкома».
Иван Александрович предложил Астангову роль полковника Макенау фашистской армии. На долю Астангова достался не один герой, на которого не хотелось походить ни актеру, ни его зрителям. Однако Астангов никогда не изображал их дураками. Его отрицательными героями всегда владели сильные страсти, которым они глубоко и верно служили.
А семь лет спустя режиссер Владимир Петров предложил Астангову сыграть в своем фильме «Сталинградская битва» главного фашиста Германии – Гитлера. Петрову пришлось долго уговаривать актера, которого одолевали сомнения. Сомнения неожиданные, поразившие режиссера и даже сегодня заставляющие задуматься.
«Играть плакат я не могу, – говорил Астангов, – а раскрывать психологию Гитлера боюсь и даже опасаюсь, нужно ли это вообще делать. И хватит ли у меня сил и умения изобразить такого Гитлера, которому подражать никому и никогда не захочется?»…
«Мой учитель Леонид Миронович Леонидов говорил, – сказал Астангов, – актеру нелегко пройти у публики. Труднее – у критики. Но неизмеримо труднее – у своих коллег. Я это знаю по собственному опыту. Если ваши аплодисменты означают, что вы принимаете меня в свою семью, я счастлив»
Эти слова прозвучали осенью 1945 года в Театре имени Вахтангова. Астангову тогда зааплодировала вся труппа, и аплодисменты эти были необычными. У вахтанговцев издревле существует правило не принимать в свою среду актеров со стороны. Астангов пришелся ко двору.
Играл он здесь немного, и роли были неравноценными. В конце сороковых годов началась борьба с безыдейностью, и репертуар театра пополнился злободневными однодневками. Но все же на счету Астангова оказались и Сирано де Бержерак, и Инсаров в пьесе «Накануне» по Тургеневу, и Гамлет.
В антиамериканском спектакле «Русский вопрос», шлягере 1947 года, Астангов исполнил главную роль стопроцентно положительного журналиста Смита, борющегося с поджигателями войны. А в одноименном фильме режиссер Михаил Ромм предложил ему роль стопроцентно отрицательного магната-издателя Макферсона – «акулы капитализма».
Ничего стопроцентного у Астангова не получилось. Он играл живых людей. Его Макферсон если и не был положительным, то уж не столь негативным…
Михаил Федорович регулярно заходил в репертуарную контору: «Голубушка, как у нас следующий месяц? Хорошо бы дать мне десять дней, а потом хоть десять дней подряд спектакли». «А потом?», спрашивали его. «А потом, если бы еще недельку, было бы совсем хорошо».
Он планировал свои запои, отключался полностью, но за два дня до спектакля останавливался. И не было случая, чтобы в день, когда ему выходить на сцену, он явился бы в театр не в форме или, что уж совсем невозможно себе представить, из-за него отменили бы спектакль.
Отчего же Астангов заразился этой извечной болезнью многих актеров? Видел несовершенство жизни? Или понимал, что не может полностью реализовать себя на сцене и на экране? Или психическое напряжение требовало разрядки? Кто знает.
В 1956 году он потерял жену. Повторилась ситуация из сыгранной в те годы пьесы Гауптмана «Перед заходом солнца». Астангов, как и Маттиас Клаузен, погрузился в тяжелую депрессию. Душа его оцепенела. Жизнь потеряла смысл.
И так же, как его гауптмановский герой, спустя несколько лет он влюбился в женщину намного моложе его – выпускницу Щукинского училища при Театре имени Вахтангова Аллу Потатосову.
Алла Владимировна посвятила Астангову всю себя. Она подействовала на него как бальзам. Он стал мягче, потянулся к людям, его ирония чуть прикрывала доброту его души...
Внезапный приступ аппендицита настиг его нежданно-негаданно. Клиника. Перитонит. Через неделю Астангова не стало.
Его похоронили недалеко от дома – на кладбище Донского монастыря. Сюда он часто ходил гулять в свободные часы.
Он прожил 65 лет. Смерть застала его в самый разгар постановки шекспировской трагедии «Ричард III». Он решился попробовать себя не только исполнителем главной роли, но и режиссером. Никто не знает, что из этого бы вышло. Работа прервалась, желающего заменить Астангова не нашлось.
«Вы знаете, что я хочу, – говорил Михаил Федорович, – сыграть на пустой голой сцене. Чтобы ничего не мешало. Был бы актер и его слово – полновесное и зримое».