Из моего интервью пятилетней давности (весна 2021) «Каравану историй»:
— Евгений, вашей журналистской жизни можно только позавидовать: программа «Взгляд», газета «Совершенно секретно», у истоков которой стояли вы с Юлианом Семёновым. Расследования, репортажи, издание газет, журналов, книг. Работа сводила вас со всеми известными и популярными людьми эпохи 1990-х и 2000-х. В последнее время вы «осели» на телевидении и сконцентрировались исключительно на интервью — у вас своя передача «Золотая рыбка» на канале «Москва. Доверие». А с чего началась ваша журналистская история?
— Как у многих журналистов, профильного образования у меня нет, зато есть диплом математика. Началось все в 1985 году. Я устроился в газету случайно. Зарабатывал репетиторством, но надо было где-то работать с трудовой книжкой: в советском УК была статья за тунеядство, и те, кто официально не трудился, числились «борзыми» (был статус «БОРЗ» — аббревиатура «без определенного рода занятий»). Это означало исправительные работы на срок до двух лет, а то и тюрьму.
Мой приятель Женя Федоров, который был тогда ведущим «Звуковой дорожки» в «Московском комсомольце», сказал: «Ты же отлично пишешь…» Ну, мы по молодости все как бы дурачились, ведь никакой клубной жизни не было, индустрии развлечений тоже, вот и развлекались, как могли, — писали стихи, рассказы, сценарии, просто так, для своей компании. Короче, меня взяли в «МК», несмотря на то что я ни дня в своей жизни не был комсомольцем. Это, кстати, своего рода звоночек, стало очевидно, что коммунистическая система рушится на наших глазах, хотя старые правила сохранялись.
Помню эпизоды, которые сейчас кажутся просто дикими. Например, когда я, выпускающий в «Московском комсомольце», по распоряжению главного редактора Павла Гусева был вынужден убрать из номера фотографию типа «Грачи прилетели». Банальный весенний пейзаж, где среди деревьев проглядывали купола церквей. Сейчас сложно представить, что такое нельзя было печатать в газете.
Ещё запрещалось Высоцкого цитировать и вообще упоминать. Или, например, шёл очерк поэта-песенника Саши Маркевича, который заканчивался фразой: «Он вышел на балкон и поднял руки навстречу восходящей луне в языческом жесте». Сижу в «дежурке», подписываю номер в печать, вбегает главный редактор Паша Гусев: «Это что здесь такое: «в языческом жесте»? «Языческом»? Он что, в синагоге, что ли?» Я был потрясен: какое отношение язычество имеет к иудаизму? Но повиновался: «Э-э-э, ну давайте уберем, Пал Николаич, мы же не в синагоге…»
В те годы все менялось стремительно, каждую неделю — прорывы. Поэтому и легко было прославиться. Я мог, к примеру, заявить на редколлегии: «Хочу сделать интервью с Галей Брежневой». — «Как? С самой Галиной Леонидовной Брежневой?!» — «А почему, собственно, нет?» Позвонил, договорился… Или: «Давайте напишем про путан». — «Как? У нас же в стране нет проституции!».
— И вы написали, и поднялась волна. Статья обсуждалась на самом высоком уровне, и после нее даже внесли изменения в законодательство, признав существование в СССР «древнейшей профессии». Союз журналистов тогда назвал вас лучшим журналистом года.
— Да, мне вручили значок «Золотое перо». Отсутствие тормозов и профессионального образования помогло.
Перечитываю этот текст и думаю: а ведь я тогда ещё пытался иронизировать над «грачами» и «языческим жестом». Сегодня — не до смеха.
Об интервью с Брежневой и статье про путан. Сейчас это звучит как байка из борделя. Но тогда это были реальные прорывы. Страна узнала, что дочь генсека — живой человек, а не икона. Страна узнала, что проституция существует — и её надо не запрещать, а регулировать. Мы были молоды, наивны и верили, что печатным словом можно изменить мир. Отчасти нам это удавалось. Но мир изменился быстрее, чем мы успели осознать последствия.
А «Золотое перо» — оно не в значке. Оно в том, чтобы один раз в жизни сказать правду, которую от тебя не ждали. И не пожалеть. А передача «Золотая рыбка» выходила на канале «Москва. Доверие». Потом программу закрыли. Рыбка уплыла. Сейчас я на Первом с аналогичным проектом «Слово не воробей», только там птичка в клетке, а не карась в аквариуме.
— Ради чего вы занимались журналистикой? Ради интереса, денег, какой-то яркой жизни?
— Денег никаких не было. В «Московском комсомольце» я получал полставки — 65 рублей, а на полной ставке не работал, кажется, никто. Когда оказывался совсем на мели (репетиторство с работой в редакции было несовместимо), то продавал книги из библиотеки своего отца (Юрия Додолева — советского писателя. — Прим. ред.). Деньги нужны были, чтобы ездить на такси после того, как метро закрывалось, или ходить с друзьями в кафе на улице Горького. То есть работа однозначно была не ради денег. Я всегда считал нашу профессию способом удовлетворять любопытство, возможностью заводить новые знакомства и ездить куда хочешь — и все это за казенный счет.
— Как тогда жили, как развлекались? Это правда, что если кто-то привозил из-за границы пару бутылок колы, ради этого собиралась вечеринка?
— Есть такой переводчик — Владимир Туз, недавно в своем блоге он вспоминал, как один иностранец, его клиент, на прощание сказал: «Хочу сделать подарок, который изменит твою жизнь» — и подарил ему пустую бутылку из-под фанты. Иностранцы и правда воспринимали нас как дикарей, которые за бусы или побрякушки были готовы на всё. Если честно, мы и были отчасти тогда такими дикарями. Помню, устраивалось застолье, приносили коньяк, балык, прекрасные продукты, но в качестве суперугощения разливали одну бутылочку колы на всех, каждому по глоточку… Часто в этих застольях участвовали люди, которые стали потом известными на всю страну, — сенатор Владимир Слуцкер, фотограф Миша Королёв, певица Жанна Агузарова.
— Какой она была тогда?
— Сумасшедшей, в хорошем смысле, заводной, с драйвом. Яркая, эффектная. В паспорте, который она вместо «здрасте» всем демонстрировала, у неё было написано «Иванна Андерс» и стоял штамп о московской прописке. Как позже выяснилось, этот паспорт был украден у какого-то Ивана Андерса, фотографию переклеили, дописали две буквы в имя.
А еще у неё была поляроидная фотка, на которой — она и Дэвид Боуи. Или человек, похожий на Дэвида Боуи. Или сам Дэвид Боуи с человеком, похожим на «Иванну». Её часто брали с собой в гости как экзотический экземпляр.
Мы не работали за деньги. Мы работали за доступ. В закрытые кабинеты, в запретные темы, в компании, о которых обыватель не мог даже мечтать. Сегодня это называется «нетворкинг» и «монетизация контактов». Тогда это называлось «интересно».
Да, мы были в известной степени дикарями. Иностранцы смотрели на нас с ужасом и снисхождением. Но именно это чувство — вечной нехватки, вечного голода по «нормальной жизни» — сделало нас такими жадными до перемен.
Об Агузаровой. Жанна была символом той эпохи — безумной, яркой, непредсказуемой. Паспорт на имя «Иванны Андерс» — это же чистое искусство абсурда. Она не вписывалась ни в какие рамки, и именно за это её любили. Потом, конечно, жизнь её поломала. Как и многих. Но в те годы, в тех застольях, она была живым напоминанием: мир больше, чем нам рассказывали по телевизору.
Я не ностальгирую. 80-е были душными. Но в них была энергия — предчувствие перемен. Мы тогда не знали, что перемены принесут не только свободу, но и бандитов, и олигархов, и войну, и пропасть между «богатыми» и «бедными».