Скажу честно. В рейсе я себе не покупаю ничего. За тридцать лет за рулём ни одной майки, ни кружки, ни кепки. А Татьянин список знаю наизусть. Уже двадцать три года. И каждый раз он другой.
Как он у нас завёлся
Был две тысячи третий. Я тогда только-только пересел с КамАЗа на МАЗ и начал мотаться дальше: Москва, Самара, Уфа. До этого крутился по Уралу, никаких списков. В первый московский рейс жена сунула мне на кухне бумажку. Один пункт.
Французская горчица в маленькой банке. С зёрнами. У нас в Пышме её нет.
Я удивился. Я бы и сам про неё забыл на следующий день. А Татьяна помнила.
Привёз. Через рейс она дала уже два пункта. Через год пять. С тех пор пишет в синем блокноте на сорок восемь листов. Третий пошёл. Прошлый закончился в марте.
Так и завёлся целый ритуал.
Бухгалтер в халате
Татьяна у меня бухгалтер. На заводе в Пышме сидит за бумагами двадцать с лишним лет. Глаз арифмометр.
В её блокноте всё столбцами. Сверху три города: Москва, Уфа, Казань. Под каждым список с ценой прошлого раза. Сбоку отдельная колонка кому. Внуку Вите. Поле, которой ещё свитер не довязали. Дочери Лене в Балтым. Соседке тёте Рае с третьего этажа.
Пишет всегда вечером накануне рейса. Не утром. Утром, говорит, я тороплюсь и кашу пересолю.
Садится на табуретку у холодильника в синем жилете. Включает лампу над столом. Кладёт перед собой прошлый блокнот, новый, и пенал с двумя ручками. Синей пишет. Красной вычёркивает то, что нашли в Пышме за полцены.
Шесть-восемь пунктов на рейс. Иногда десять.
Москва. Уфа. Казань
В Москве пунктов всегда четыре, и меняются они редко.
Французская горчица в маленькой банке. Та самая, с зёрнами, с две тысячи третьего. Это раз. Мармелад «Ударница» из «Перекрёстка» на Дмитровском шоссе, лимонный, в зелёной коробочке. Это два. Журнал «Вязание для всех» соседке тёте Рае. У нас его не возят. Три. И нитки. Обязательно «Семёновская пряжа», цвет шестьсот тридцать два. У Поли свитер второй год недовязан. Четыре.
Я в Москве захожу всегда в один и тот же супермаркет на Алтуфьевском. Знаю кассиршу. Зовут Аня. Спрашивает: «Опять жене?» Я киваю.
В Уфе пунктов два. Курут у тёти Зины на базаре в Демском. Курут это солёные шарики из сухого творога, твёрдые, как камешки. В дороге не портятся. Татьяна берёт их с чаем по вечерам, грызёт у телевизора. И мёд гречишный в литровой банке. Тоже от Зины. Запах такой, будто пасеку прямо в кабину завёл.
В Казани три. Чак-чак из «Бахетле» в коробке, килограммовой. Бальзам «Бугульма», травяной, его Лена пьёт зимой с чаем. И тюбетейка для Вити, на Новый год, на размер больше прошлогодней. Он растёт.
Эчпочмаки она просит не каждый рейс. Только если знает: вернусь через сутки. Иначе тесто высохнет, начинка осядет.
Она в магазины ходить не любит
Самое странное в этой инженерии. Татьяна сама по магазинам ходить терпеть не может. В Пышме обходится «Магнитом» и «Монеткой» через дорогу, берёт по списку и идёт домой. У полок не задерживается, не разглядывает. Скучно ей там.
А меня шлёт через всю страну. И знает, на какой полке «Перекрёстка» на Дмитровском лежит её мармелад. Третья снизу. С краю.
Я как-то спросил.
— Тань, ты ж там сто лет не была.
Она посмотрела на меня поверх очков. Сказала ровно:
— Я в интернете смотрю. Карточки магазинов. Отзывы людей. Иногда звоню. Что мне ещё делать вечером.
Я кивнул. Не спросил больше ничего.
У соседской собаки за окном звякнула цепь. Шавка во дворе всегда так делает, когда у Раи на третьем этаже включают чайник.
Сейчас
На 22-й полке в кабине, рядом с термосом и атласом одиннадцатого года, лежит её последний список. Заламинированный. Я сам отнёс в копировальную мастерскую на Кривоусова. Татьяна вычёркивает каждый пункт по приезде, синей ручкой. А ручка по плёнке не пишет. Поэтому ламинирую новый, чистый, на каждый рейс отдельный. На бумаге.
А этот, в плёнке, я храню. Он у меня уже третий. Девятнадцатое августа две тысячи двадцать четвёртого. Шесть пунктов. Все красным вычеркнуты её рукой.
Никому не показываю. Сам перечитываю иногда. На стоянке. После ужина. Перед сном.