Жене не говорил пять лет. Дилер Volvo у нас в Екатеринбурге, через два микрорайона. А я каждые полгода еду к мастеру в Уфу. Восемьсот километров крюк. Один и тот же бокс, один и тот же мужик. Зовут Рустам.
Лето восемнадцатого, перед Ашой
Познакомились случайно. Шведка в июле восемнадцатого замигала жёлтой пиктограммой коробки. I-Shift стал тупить на перегазовке. Дилер в Екатеринбурге в один голос: «Везите, посмотрим». Цена, намекнули, будет «от шестисот».
Я тащил ползком до Уфы. На М5, перед Ашой, остановился у заправки. Узбек на «Скании» сказал ровно, без лишнего:
— Едь в Дёму. Там Рустам в боксе. Скажешь, от Тимура. Он Volvo делает.
Доехал. Бокс на отшибе, во дворе автосалона запчастей. Над воротами вывеска от руки, краской по фанере: «ремонт коробок». На полу старый линолеум, кошачьи миски, две жестяные банки из-под краски.
В синем х/б халате, в синих же штанах, стоял мужик. Невысокий. Лет пятидесяти. Чёрные с проседью, коротко. Руки сухие, со светлыми шрамами на тыльной стороне.
— Рустам?
— Рустам. Чай будешь?— Рустам?
— Рустам. Чай будешь?
Сначала чай, потом диагностика
Не любил я такие порядки. Привык: загнал, сказал, ушёл, через два часа забрал. А тут чай.
Он налил из электрочайника. В пиалу с трещинкой. Заварка чёрная, крепкая. Сахар колотый, в блюдце.
— А машину когда смотреть будете?
— Машина не убежит, Серёжа. А чай остынет.— А машину когда смотреть будете?
— Машина не убежит, Серёжа. А чай остынет.
Сидели минут пять, молча. Потом он вышел во двор. Положил ладонь на капот моей шведки. Постоял. Послушал на холостых. Зашёл обратно.
— Мехатроник чистить будем. И датчик один. Тысяч на двадцать восемь. Два вечера.
Я тогда не поверил. Думал, разводит. Дилер сказал «от шестисот».
Ключи с красной изолентой
На столе у него верстак. Слева органайзер с головками. Справа три ключа в ряд. На семнадцать, на девятнадцать и на двадцать четыре. Старые. Гэдээровские. На рукоятках красная изолента, по три витка на каждом.
Заметил мой взгляд. Сказал ровно:
— Это от отца. Он на «Урале» в Стерлитамаке слесарил.
Больше ничего не объяснил. И не надо было.
Я остался ночевать в кабине у него во дворе. На второй вечер шведка поехала как новая. С тех пор и катаюсь в Дёму.
Восемнадцать лет в одной яме
Узнал я про него постепенно. Не из его рассказов. От других водителей в чайной через дорогу.
Рустаму пятьдесят два. Башкир. Из деревни под Стерлитамаком. В Уфу приехал в двухтысячном, после техникума. Сначала работал на «КамАЗе» по гарантии, потом перешёл в этот сервис. С две тысячи шестого. Восемнадцать лет в одном боксе. Одна и та же яма, один и тот же верстак.
Из дилерского центра звали. С зарплатой втрое. Не пошёл.
— Там бумаги, Серёж. Карточки заказчиков. А я руками люблю.
Жена у него работает в школе, в Дёме. Учитель башкирского. Двое сыновей. Оба не пошли в ремонт. Один программист в Питере. Второй ветеринар в Уфе. Рустам про них рассказывает редко. Сухо, но видно: гордится.
Мурзик
Я думал, кремень мужик. Гранит. Ни разу за все годы не видел, чтобы голос повысил.
В феврале приехал к нему на замену сцепления. Захожу в бокс. Он сидит на корточках у радиатора печки. Греет в ладонях котёнка. Серого, с белым пятном на лбу.
Буркнул:
— Подкинули.
В тот день он на меня даже не посмотрел толком. Котёнка не отдавал. Сцепление крутил одной рукой. Подмастерье ругался, что неудобно. Рустам молчал. Назвал котёнка Мурзиком. Сделал в углу домик из коробки от фильтра «Манн».
Кошка сейчас уже большая. Живёт в боксе. Спит на тёплых ключах.
Что у меня в ящике под спальником
В прошлом ноябре Рустам в углу копался, что-то искал. Вышел, протянул мне ключ. Маленький, на тринадцать. На рукоятке три витка красной изоленты.
— Тебе. На счастье.
Я отнекался. Он сунул ключ мне в ладонь:
— Бери. У меня их много.
Я взял. Положил в ящик с инструментом под спальником. Там у меня и валидол, и фонарик, и атлас две тысячи одиннадцатого года.
И ключ его теперь. На тринадцать, с красной изолентой.
Не пользуюсь. Лежит.