Да ладно тебе, не дёргайся. Она сейчас приедет, я всё решу по квартире. Она баба адекватная, мы цивилизованно разойдёмся.
Я открыла дверь ключом и замерла.
В прихожей пахло чужими духами. Сладкими, приторными, дешёвыми — «Виктория Сикрет», подарочный набор с распродажи. Возле пуфикп стояли мужские туфли Павла — лакированные, за семь тысяч, которые я купила ему в прошлом месяце, чёрт бы их побрал. Рядом стояли белые кеды. Маленькие, тридцать седьмой размер, с розовым шнурком. Чужие кеды.
На тумбочке сиротливо лежал кружевной лифчик телесного цвета. Бюстгальтер на косточках, с пуш-апом, явно новый.Я машинально отметила: чашка третья, цвет «нюд». Я никогда такие не носила. У меня после родов грудь потеряла форму, и я перешла на удобное бельё. А это — боевые доспехи для блондинок.
Из спальни донеслись звуки. Тихий женский смех, потом шлепок — по голой коже. И голос Павла:
Да ладно тебе, не дёргайся. Она сейчас приедет, я всё решу по квартире. Она баба адекватная, мы цивилизованно разойдёмся. Главное — не суетись.
Цивилизованно. Он сказал «цивилизованно» — обо мне. О женщине, с которой прожил десять лет. Которая родила ему двоих детей, вытянула ипотеку, платила за его машину и кормила его ужинами.
Я стояла в коридоре с двумя пакетами из «Ашана», курица, помидоры, зелень для шашлыка, сок детям, и слушала, как мужчина моей жизни готовится меня вышвырнуть.
Апельсин выкатился из пакета, стукнулся о носок кеда и покатился под тумбочку. Я смотрела на этот апельсин и чувствовала, как внутри закипает что-то холодное. Не злость — нет. Расчёт.
Я не стала ломиться в дверь. Не стала кричать, бить посуду или плакать. Я — бухгалтер. Мой мозг привык считать. Я села на банкетку в прихожей, поставила пакеты на пол и вытащила телефон.
Сначало я проверила банк.
Квартира: оформлена на меня. Досталась от бабушки, я оформила дарственную ещё до свадьбы, Паша только прописан.
Машина: моя. Куплена в кредит, оформлена на меня, до свадьбы. Паша иногда заправлял — и считал это великим вкладом.
Дети: прописаны у меня. Оба. Ваня восемь лет, Алиса пять. Паша участвовал в их жизни по остаточному принципу: покормить, если я попрошу, отвести в школу, если я не могу. Но никогда — по собственной инициативе.
Я открыла личный кабинет налоговой. Последние три года Паша оформлял на меня вычеты — я получала налоги обратно, но это были мои деньги, просто возвращённые.
Потом я зашла в «Сбербанк Онлайн» и посмотрела историю переводов. За полтора года я перевела Павлу на карту 234 700 рублей — то на ремонт машины, то на «срочные дела», то на его бизнес-проект, который прогорел через три месяца.
Я вздохнула. Включила диктофон на телефоне.
Звук записи — зелёный индикатор, маленькая красная точка. Я положила телефон в карман джинсов, встала и подошла к двери спальни. Постучала костяшками — три раза, коротко, деловито.
Паш, открой, сказала я ровным голосом. Без дрожи, без надрыва. Как на работе, когда пришла с отчетом.
Внутри — тишина. Я слышала, как он зашептал: Черт, это она. Ты одевайся, быстро. Шорох простыней, чей-то испуганный вздох. Потом шаги босых ног по паркету, щелчок замка.
Павел открыл дверь и стоял на пороге в одних боксерах. Он улыбался той самой улыбкой, которой улыбался, когда его ловили на мелкой лжи — широко, нагло, но с лёгким перекосом в уголках губ.
Алён, привет, сказал он, как будто я зашла к нему в офис. Слушай, я тебя ждал. Давай спокойно. Мы взрослые люди. Это моя… ну, ты поняла. Мы вместе. Мы хотим быть вместе.
Он говорил, а я смотрела мимо него. В спальне на кровати сидела девушка. Лет двадцать пять, может, меньше. Длинные волосы, накачанные губы — филлеры, явно дорогие, но сделаны безвкусно. На ней была только футболка Павла — белая, с логотипом его фирмы. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на меня с вызовом, смешанным со страхом.
Алиса, сказала я, и она вздрогнула, что я знаю её имя.
Откуда… начала она.
У тебя в Контакте, ответила я. Ты подписана на Пашу, а он лайкает все твои фото. Ты выкладываешь завтраки, свои бицепсы и цитаты про «сильную женщину, которая знает себе цену». Очень вдохновляет.
Она покраснела. Павел дёрнулся.
Алёна, не надо. Давай без этого. Мы всё решим по-человечески.
По-человечески? я подняла бровь. Ты решил рассказать мне о своём решении, уже раздев любовницу в моей постели? Ты уверен, что человечность выглядит именно так?
Я прошла мимо него в комнату, села в кресло рядом с кроватью. Скрестила ноги. Павел стоял, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник.
Ну, что, сказала я. Ты говоришь, мы взрослые люди. Хорошо. Давай поговорим, как взрослые.
Я открыла приложение банка и повернула экран к нему.
Последний платёж от тебя — 3 декабря, 12 тысяч. Куда делись остальные?
Он моргнул.
— Я… ну, у меня были траты.
Давай посчитаем твои издержки, я перелистнула на график. — У тебя кредит на бизнес ещё тот остался? 400 тысяч в «Тинькофф», просрочка два месяца. Ты им платишь?
Алиса уставилась на Павла. Она явно не знала про кредит.
— Паш?.. — спросила она.
Это не твоё дело, отрезал он, но голос немного дрогнул.
Её дело, раз она собирается с тобой жить, — сказала я спокойно. Алиса, девочка, ты знаешь, что Паша должен микрофинансовой организации 80 тысяч? «Быстроденьги», ставка — 1.5% в день. Умножь. В месяц — 45%. А, именно он должен почти 120 тысяч, и они растут, пока он спит.
Алиса побледнела. Она смотрела на него, и я видела, как в её голове рушится картинка будущего — квартира, машина, стабильность.
Он тебе говорил, продолжила я, что квартира наша? Что он отсудит половину?
Ты… — он замялся. Ты не имеешь права…
Имею. Квартира моя. Есть документы. Я могу прямо сейчас показать выписку из Росреестра.
Я открыла другое приложение, показала ей экран. Она смотрела, но ничего не понимала — только хлопала ресницами.
Павел вдруг встал между нами, заслонил Алису:
Всё, хватит. Алёна, ты ведёшь себя как истеричка. Алиса, одевайся, мы уходим.
Но Алиса не двигалась. Она смотрела на меня, и в глазах у неё был не страх — любопытство.
А ты не будешь плакать? спросила она вдруг. Ты вообще человек? Тебе не больно?
Я рассмеялась. Не зло — искренне.
Больно, сказала я. Очень. Но я знаю, кому и за что. Тебе, девочка, будет больнее, когда ты поймёшь, что осталась с чужим мужиком без денег и без крыши над головой. Паша хорош ровно до тех пор, пока за него платят. Ты готова платить?
Она молчала. А в глазах уже зрела паника.
Я встала, подошла к шкафу и открыла дверцу. Внутри — три полки его вещей, два ряда рубашек, галстуки, костюм. Я вытащила два чемодана — те самые, с которыми мы ездили в романтическую поездку в Турцию.Один, синий, второй, чёрный.
Паш, у тебя двадцать минут, чтобы собраться, сказала я. Чемоданы мои, но можешь взять. Мне они больше не нужны. Одежду я отдаю добровольно. Всё, что не влезет, — останется. Я выброшу на помойку.
Он замер.
Ты серьёзно?
Однозначно. Собирайся. Или я помогу тебе собраться по-другому.
Алиса вскочила с кровати, начала снимать с себя его футболку, натянула своё платье — какое-то короткое, розовое, дешёвое. Она была растеряна и зла. И совершенно забыв, что она без нижнего белья.
Паша, ты мне обещал! — крикнула она.
Замолчи! — рявкнул он.
Нет, это ты замолчи! — я повернулась к нему. Ты обещал ей мою квартиру? Ты обещал ей стабильность? Ты говорил, что я «адекватная» и «цивилизованно разойдёмся»? Отлично. Давай цивилизованно.
Я взяла с полки блокнот и ручку. Написала на листе: «Я, Ф.И.О, серия номер паспорта отказываюсь от претензий на квартиру, машину и имущество, нажитое в браке. Подпись». Протянула ему.
Подпиши.
Ты с ума сошла? он отшатнулся.
Нет. Я бухгалтер. Я считаю. Если ты не подпишешь — я подаю в суд. У меня есть запись твоего разговора с Алисой, где ты говоришь, что «цивилизованно разойдёмся». Суд это расценит как признание. У меня есть выписки по счетам, сколько ты мне должен Ты проиграешь, Паш. По всем пунктам.
Он смотрел на меня, и я видела, как он ломается. Не сразу — постепенно. Сначала дёрнулся уголок рта, потом дрогнули пальцы, потом он опустил голову.
Ты сука, сказал он тихо.
Я твоя жена, ответила я. Та самая, которую ты решил вышвырнуть. Подписывай.
Он подписал. Криво, но разборчиво. Я взяла лист, сложила и убрала в карман.
А теперь — вон.
Он начал швырять вещи в чемодан. Руки тряслись, молния заедала, он матерился сквозь зубы. Алиса уже стояла в прихожей, натягивая кеды. Она не смотрела на меня, но я слышала, как она дышит — тяжело, прерывисто.
Иди, ливчик не забудь сказала я ей. И запомни: если он тебе ещё раз позвонит, спроси сначала про кредит. Потом про квартиру. Узнай правду, не тяни.
Она выбежала в подъезд, хлопнув дверью.
Павел застегнул чемоданы, выпрямился. Он стоял посреди коридора, с двумя чемоданами, в тех же трусах и мятой рубашке — жалкий, растерянный, уничтоженный.
Ты будешь жалеть, сказал он на прощание.
Уже жалею, ответила я. Что не сделала это пять лет назад.
Я закрыла дверь и прижалась к ней лбом. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я посмотрела на пустую прихожую — только апельсин всё ещё валялся под тумбочкой, одинокий, как я.
Я подняла его. Почистила. Съела. Апельсин был кислым — я даже не поморщилась.
Потом я пошла в спальню. Простыни были смяты, пахло чужим телом и духами. Я сорвала всё бельё, закинула в стиральную машину, добавила двойную порцию порошка и включила режим «хлопок, 60 градусов». Пусть выварится вся эта гадость.
Я открыла шкаф. Его полка опустела. Остались только мои вещи — аккуратно сложенные, тихие. Я взяла фотографию со свадьбы в рамочке, на комоде. Мы там молодые, счастливые, дураки.
Я вытащила фото из рамки, разорвала пополам, потом ещё пополам. Выбросила в мусорку.
Вернулась на кухню. Налила чай — чёрный, крепкий, не сладкий. Села за стол и уставилась в стену. Тишина. Только холодильник гудит и часы тикают.
В телефоне загорелось сообщение от Павла:
«Ты унизила меня при ней. Ты ответишь за это. Я найду адвоката, и ты у меня попляшешь».
Я улыбнулась. Нет, Паша. Ты не найдёшь адвоката у тебя нет денег. Ты не подашь в суд у тебя нет аргументов. Ты будешь пить и жалеть себя, пока кто-нибудь не приютит тебя на пару недель.
Я допила чай, открыла ноутбук и начала искать хорошего юриста по бракоразводным процессам, у нас же алименты в перспективе. Завтра подам заявление. И начну новую жизнь без тебя.
А апельсин, кстати, был вкусный. Даже не слишком кислый.