"Неожиданный" Сергий: поборник Русского мира, церковник, аскет-исихаст
На вопросы "Родины" отвечает главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, руководитель Центра истории религии и Церкви Института российской истории РАН, доктор исторических наук Александр Назаренко.
Александр Васильевич, обращение к личности преподобного Сергия высвечивает ряд проблем, общих для нашего исторического познания. Так, например, когда о Сергии пишут светские историки, религиозность Радонежского подвижника зачастую или вообще оказывается "за кадром", или же переосмысливается, "переформатируется" и подчиняется внерелигиозным задачам - государственного строительства, социального служения и т.п. Как бы Вы, как исследователь духовной культуры, могли определить место Сергия в истории Церкви и государственности?
Александр Назаренко: Вы задали вопрос одновременно очень простой и очень сложный: с одной стороны, он предельно ясный, с другой - всеобъемлющий. Действительно, стали общим местом суждения вроде того, что в эпоху политической разобщённости на Руси Троице-Сергиева лавра во главе с преподобным Сергием выступила центром духовного и общественного единения, в духе Пресв. Троицы преодолевая "рознь мира сего", и т. д. Всё это верно, и всё же такой констатации явно недостаточно.
Нужно отчётливо понимать, что история Русской Церкви XIV столетия - особенно этого столетия! - представляет собой предмет многосложный, не сводимый к прямым политическим констатациям. Да, митрополит Алексий, Сергий Радонежский, Дмитрий Донской - всё это Московская Русь. Мы достаточно чётко представляем себе отношения, которые их связывали и складывались вокруг них. Но Русская Церковь того времени - это значительно более обширный мир. И все упомянутые деятели, а также их многочисленные сподвижники, которых мы привыкли вписывать в контекст московской церковно-государственной истории, столь же органически вписываются в более широкий контекст - истории не только московской, но и общерусской и даже общеправославной.
Читайте "Родину" в Макс - подписаться
"Москвоцентристский" подход диктует вопросы вроде: за кого был митрополит Киприан - за Москву, или за Литву, или за Польшу (с королём которой Казимиром IV он был лично дружен)?.. Подобный взгляд - безусловно, упрощение, ему недостаёт целостности. С одной стороны, Сергий, безусловно, поддерживал Дмитрия Донского, благословил его Куликовское дело - причём (заметим в связи с нередко высказывающимися в этом отношении сомнениями) совершенно не обязательно в ходе личной встречи: благословение можно передать заочно, например, посланием. Но отождествлять взгляды Сергия на церковную политику со всеми извивами курса Дмитрия Ивановича отнюдь не приходится (а там были, если вспомним, и непризнание Киприана, и его призвание, и новое изгнание, "проталкивание" на московскую кафедру близкого князю священника Митяя и др.).
Читайте также:
Что поссорило Дмитрия Донского и Сергия Радонежского
В этих непростых обстоятельствах святой Сергий стоит твёрдо, как скала. Его позиция - не промосковская, а процерковная. А Церковь в глазах Сергия и его сподвижников - единое целое, она объемлет земли, находящиеся и под Москвой, и под Литвой, и под Польшей, и даже под татарами… Церковные люди XIV века подходили к делу так: судьбы Церкви в будущем неведомы; в какой степени они будут связаны с возвышением Москвы - пока непонятно. Но то, что уже (или всё ещё) налицо - церковное единство - нужно всеми силами беречь и блюсти. Абрис политического будущего ещё смутен и неопределён, канонические же основы жизни тверды и несомненны.
Итак, что бы я выделил в деятельности святого Сергия - это общецерковная точка зрения, я бы даже, несколько заостряя, сказал - проконстантинопольская. Главный нерв усилий и вселенского престола, и русского священноначалия на некогда едином древнерусском пространстве - это сохранение единства Русской митрополии, включавшей в себя и Москву, и Новгород, и Литву, и часть Польши. Эти усилия, безусловно, поддерживались Сергием. Подобная высокая цель оправдывала и политическое лавирование между политическими центрами, к которому вынужденно прибегал митрополит Киприан.
Таков церковно-исторический фон деятельности преподобного. Я совершенно убеждён, что для святого Сергия Русь - это большой Русский мир, каноническое пространство Русской Церкви. И судьбы православной Волыни были для него так же близки, как и судьбы Московского или Рязанского княжеств. И Троица была для всех русских земель... И Москва была не только Москвой князя Дмитрия, но и Москвой митрополитов Алексия и Киприана, и именно это придавало ей уже в XIV столетии в глазах всех русских людей особый статус.
Вспомним митрополита Петра, жившего поколением раньше Сергия. Он - выходец с Волыни, был отправлен в Константинополь ради назначения на отдельный митрополичий престол в Западной Руси как ставленник галицкого князя Юрия Львовича. Но в Константинополе он получил поставление на общерусскую митрополию и в Галич не вернулся, а направился прямиком во Владимир и Москву. При этом ни Пётр, ни Алексий, ни Киприан, ни даже позднее Фотий, несмотря на политические проблемы, не пренебрегали своими западными епархиями, стараясь по возможности объезжать их, следить за их делами. А ведь могли бы спокойно жить в Москве - десятина здесь крепкая, уважение большое, а в Литве могли и обобрать, и посадить под замок (как то и случилось однажды с митрополитом Алексием).
Сейчас мы прекрасно видим, что единство Русской Церкви в XIV столетии оказалось залогом грядущего - быть может, даже чаемого Сергием, Алексием и другими деятелями - политического единства Руси. Есть нечто провиденциальное в том, что Русская митрополия сохраняла единство ровно до тех времён - до середины XV века, - когда идея Киевского наследия начинает реально брезжить в умах московских политиков (у Дмитрия Донского этого ещё не было!).
Затем церковное единоначалие более чем на двести лет распадается, митрополия разделяется - но осознание духовного единства, в основе которого именно Православие, уже никуда не уходит. Церковь, буквально изнемогая, донесла до нового исторического рубежа принцип целостности Руси - не просто как абстрактную концепцию, а как реальный факт, имеющий институциональную основу. И затем вручила это соединённое духовными скрепами пространство московским князьям, которые - худо или бедно - смогли воплотить духовную реальность в политическую. Я почти убеждён в том, что и Сергий, и Алексий, и Киприан, и многие их современники понимали: не сохранив большую, целостную Русскую Церковь, можно потерять и самоё Русь как чаяние для будущих поколений.
Из статьи в статью переходят многие утверждения о св. Сергии, которые могут вызвать недоумение. Как бы Вы, например, прокомментировали утверждение, согласно которому, Сергий сознательно избегал обличений язычества, не входил в конфликт с устойчивым русским двоеверием ради сплочения всех сил народа?
Александр Назаренко: Для меня очевидно, что подобный подход прорастает из сегодняшней подчёркнуто "политкорректной" действительности. Но проецировать ее на эпоху св. Сергия, приписывая ему способность закрывать глаза на двоеверие ради борьбы за политическое единство - это, на мой взгляд, несомненное искажение истории. Прежде всего: в источниках нет никаких материалов, которые уполномочивали бы на подобные построения. Из того, что в Житии св. Сергия не упоминается о проповеди против язычества, никак не вытекает заключение о лояльности Преподобного к остаткам дохристианских верований. Argumentum ex silentio - довод, основанный на молчании - всегда подозрителен для историка, и его использование в том или ином конкретном случае само требует специального обоснования.
Но дело не только в этом. Сергий был прежде всего настоятелем монастыря. Средоточием его деятельности была обитель. И в агиографию он вошёл именно и в первую очередь как игумен. А борьба против язычества или двоеверия была делом епархиального начальства и приходского духовенства. Монастыри становились миссионерскими центрами на периферии Русского мира (и, кстати, последователи Сергия в северных краях были активны на миссионерском поприще). Троицкая же обитель находится в центре давно христианизированного региона. Проблема язычества здесь просто не стояла - по крайней мере, в числе первоочередных…
А можно ли считать, что до Сергия на Руси не было особо проявлено почитание Святой Троицы?
Александр Назаренко: Авторитет обители преподобного Сергия действительно способствовал распространению посвящённых Троице храмов, которых прежде на Руси было не так много. Но говорить, что до Сергия на Руси не знали праздника или, тем более, самого почитания Пресвятой Троицы, конечно, невозможно. Это всё равно, что думать, будто распространение Успенских храмов на Руси в конце XI-XII веках благодаря авторитету Киево-Печерского монастыря познакомило Русь с почитанием Пресвятой Богоматери. С догматической стороны учение о Троице было разработано ещё в эпоху первых Вселенских соборов, день Пресвятой Троицы (Пятидесятницы) как элемент церковного календаря также восходит к раннехристианским временам.
Ещё одна острая, дискуссионная тема - святой Сергий и исихазм. Так всё же - можно ли считать Преподобного исихастом?..
Александр Назаренко: Краткий ответ будет таков: да. Если же говорить подробнее, то надо учесть, что исихазм не следует в этом контексте понимать узко - только как монашескую аскетическую практику "пуподушников" (по-гречески "омфалопсюхой" - уничижительное прозвище исихастов в устах их противников). Это правда, иногда исихазм сводят к набору психофизических приёмов (вроде созерцания собственного пупа), напоминающих некоторые восточные техники достижения "транса", состояния особой молитвенной отрешённости - "исихии" (изначально этот греческий термин означал тихую морскую гладь). Однако - и это важно - духовный штиль, бестрепетность, свобода от страстей у мистиков-исихастов не сопровождались уходом от собственной личности, её растворением в безличном Абсолюте (как, скажем, у буддистов).
Более того, исихастская традиция вообще не исчерпывается созерцанием. Этот вопрос давно обсуждается в науке. У о. Иоанна Мейендорфа есть известная статья с прямо провокативным названием - "Византийский политический исихазм". Дело в том, что исихастские обители, где монахи практиковали мистическое сосредоточение, время от времени "выбрасывали" своих воспитанников в мир, где они становились активными участниками общественной и даже политической жизни. Таким образом, сам период монастырской аскезы мог рассматриваться не как самодостаточный, а как подготовительный к общественному служению, ради которого зрелый монах выходил из монастыря. И это было одной из целей исихазма в широком смысле, как общественной идеологии, вот именно "политического исихазма".
"Пуподушие", в котором упрекали исихастов, являлось ещё и средством для того, чтобы выковать неколебимого, железного церковника, который, выйдя в мир, не только не погибнет и не потеряется там, но и сам этот мир начнёт менять на свой лад. Такова задача исихазма "политического", который не менее реален, чем исихазм чисто монастырский, мистически-созерцательный. В известном смысле здесь вообще речь должна идти не о "двух исихазмах", а о двух стадиях одной практики.
Преподобный Сергий, с его общественным служением, являет собой яркий образец как раз такого, вышедшего на государственное и социальное поприще исихастского монаха. Не будем забывать, что за его плечами - годы уединения в скиту, иноческого молитвенного молчания.
Но ведь пишут, что Сергий и аскезу-то отрицал, предпочитая ей общественное служение, помощь ближним и созидательный труд - для того и завёл общежительство…
Александр Назаренко: Это довольно распространённый взгляд на общежительство - якобы оно менее аскетично, нежели скитское житие. Он восходит к XV веку, к (плохо понятым) спорам между последователями Нила Сорского, сторонниками уединённого скитского монашеского уклада, и теми, кто вслед за Иосифом Волоцким выступал за общежительство как более социально активную форму монашеского делания. Но дело в том, что во времена Сергия вопрос стоял по-другому. И общежительство было альтернативой не скитской практике, а особножительству в монастырях.
Читайте также:
От Афона до Троицы: история возникновения монашеского общежития на Руси
Против чего боролся Сергий? Против того, например, что иные бояре на старости лет удалялись в монастырь, проживали там "наособь", отдельно от остальной братии, со слугами, в особых благоустроенных келиях. Монастырь воспринимался как место спасения, которого можно было достигнуть чисто "топографически" - поселившись в монастыре. Вот с чем боролось "общее житие" - на самом деле довольно жёсткий аскетический устав: монах не имеет права на свою собственность, на отдельный от братии стол, вообще - на частную жизнь. Каждый исполняет своё собственное послушание в общем хозяйстве. Богатый человек, приходя в обитель, расставался со своими средствами, передавая их монастырю, вступал, внешне и духовно, в полное подчинение настоятелю. Разве это не аскеза?
Элементы скитской жизни в общежительном монастыре органично вплетены в общий уклад. Впрочем, встречались и люди, искавшие полного уединения - и Троице-Сергиева лавра, как и многие другие монастыри, создавала вокруг себя скиты… Так что преподобный Сергий, если бы мы постарались вовлечь его в дискуссию на тему "скит или общежитие?", скорее всего, не сразу бы понял, чего мы от него хотим…
Автор: Сергей Антоненко