В деревне, где за околицей начинался густой лес, а река блестела, как пролитое стекло, жили двое детей. Лена и Лёша. Они были соседями, и им было по пять лет. В этом возрасте не думают о будущем, но Лена и Лёша почему-то думали. Они просто играли: строили шалаши, ловили кузнечиков и верили, что мир огромен и прекрасен.
Однажды, сидя на старом поваленном бревне, они дали друг другу самую первую клятву. «Когда вырастем, поженимся», — сказал Лёша, и Лена серьёзно кивнула. Они скрепили это дело мизинчиками, потому что по-другому тогда не умели.
Дети впитывали всё, как губки. Они видели дядю Витю, который шатался по улице и говорил сам с собой, и решили: «Плохо. Так нельзя». Узнали, что курить — это кашель и злой чёрный дым, от которого умер дядя Митя. «Тоже плохо», — заключили они.
Однажды Лёша, вернувшись от более старших мальчишек, выглядел озадаченным. Он отвёл Лену за сарай и, запинаясь, пересказал то, что услышал. Про то, что делают взрослые, когда никто не видит. В его пятилетнем воображении это выглядело настолько диким и нелепым, что он сморщил нос.
— Представляешь, какой гадостью занимаются некоторые взрослые? — сказал он с детским отвращением.
Лена вытаращила глаза. Ей это тоже показалось ужасным.
— Фу, — сказала она твёрдо. — Мы так не будем.
И они дали вторую клятву. «Когда поженимся, мы не будем пить, не будем курить и… — Лёша запнулся, — и не будем заниматься ЭТИМ. Никогда. Будем жить правильно».
Прошли годы. Их разметало по разным городам, как два кленовых листа. Лёша стал высоким, серьёзным мужчиной с натруженными руками. Лена — стройной, тихой женщиной с печалинкой во взгляде. Где-то в суете взрослой жизни они почти забыли друг друга. Но однажды — как гром среди ясного неба — они столкнулись в родной деревне. У магазина.
Он покупал себе пиво. Холодное, в жестяной банке. Она — тонкие дамские сигареты в изящной пачке.
Они узнали друг друга не сразу. А когда узнали — внутри у обоих что-то дрогнуло, запело, заколотилось. Это была любовь. Настоящая, взрослая, до дрожи в коленях. Они пошли на берег реки смотреть закат. Лёша открыл банку, сделал глоток пенного. Лена затянулась, выпустила струйку дыма в золотое небо.
— Помнишь нашу клятву? — тихо спросила Лена. — Пожениться, когда вырастем.
Лёша улыбнулся, глядя на отражение солнца в воде.
— Помню. Давай выполним.
А потом Лена посмотрела серьёзно, убрав за ухо выбившуюся прядь.
— Значит, надо выполнить и вторую. Не пить алкоголь.
Лёша смущённо крутанул банку в руках, покраснел до корней волос.
— Это… это последняя, — пообещал он. — Я завяжу. Честно.
Лена вздохнула с облегчением, но тут Лёша, смущаясь ещё больше, напомнил:
— А ты — не курить. Мы же договаривались.
Лена посмотрела на тлеющий кончик сигареты, затушила его о камешек и сказала:
— И ты прав. Это моя последняя пачка.
Повисла пауза. Закат полыхал малиновым. А потом Лена, чуть побледнев, произнесла самое страшное:
— Лёшенька… там был ещё третий пункт.
Лёша побледнел так, что стал белее берёзовой коры.
— Лена… ну, от этого-то можно и не отказываться? — голос его сел.
Но Лена покачала головой. Глаза её стали грустными, как у ребёнка, который видит, что взрослые его не поняли.
— Нет, Лёша. Клятва есть клятва. Мы должны выполнить её всю до конца. Иначе это будет нечестно. Перед нами самими. Перед теми пятилетними детьми, которыми мы были. Они-то верили в нас.
Лёша долго мучился перед свадьбой. Ночами ворочался, сжимал подушку, думал: «Смогу ли я? Всю жизнь?» А потом понял, что если Лена — это та, с кем можно просыпаться и видеть её глаза, то ради этого можно вытерпеть что угодно. Тем более целоваться ведь можно. И обниматься. Про поцелуи и объятия клятвы не было. В детстве они видели, как целуются мама с папой — и это было красиво. Значит, это разрешено.
На свадьбе они обменялись кольцами из белого золота. Родственники удивлялись: «Почему не из жёлтого? Модное что ли?» Они только переглядывались и улыбались. Никто не знал, что белое золото — это символ. Символ их чистоты. Их белого брака.
Спали они в одной постели. Под одним толстым одеялом. Голые. Потому что стесняться друг друга им было незачем. Лёша обнимал Лену, прижимал к себе, целовал макушку и чувствовал, как дрожит её тело. И каждый раз это «нельзя» превращалось в особенную, щемящую сладость.
Однажды ночью, в темноте, Лёша спросил шепотом:
— Лен… тебе ведь хочется? Признайся.
Она помолчала. Потом ответила тихо, с грустью:
— Хочется. Иногда так сильно, что зубы сводит.
— И мне, — выдохнул он.
— Может, в этом и есть смысл? — сказала Лена, поворачиваясь к нему, и в лунном свете её глаза блестели, как две капли дождя. — Может, в том, чтобы всю жизнь испытывать друг к другу силу притяжения? Никогда не получить желаемого. Чтобы мечта всегда оставалась мечтой. Ведь если её осуществить… она перестанет ею быть.
Лёша ничего не ответил. Он только крепче её обнял.
А потом был вечер на кухне. Лёша подкрался к холодильнику, достал холодную банку. Щёлкнул ключом, поднёс к губам. И тут в дверях возникла Лена — в его растянутой футболке, босиком, с укоризной в глазах.
— Лёша. Алкоголь. Нарушение клятвы.
Он виновато замер, а потом молча развернул банку к ней этикеткой. Показал пальцем на крупную цифру: «0,0».
Лена прищурилась, прочитала и вдруг улыбнулась. Широко, солнечно.
— Дай и мне одну.
Он протянул ей баночку. Чокнулись. Сделали по глотку. Лена мечтательно прикрыла глаза.
— Жаль, что нулевых сигарет не бывает.
Лёша, отставляя банку, тихо добавил:
— И нулевого секса.
Они посмотрели друг на друга. Пару секунд — тишина, залитая мягким светом лампы.
А потом оба рассмеялись. И в этом смехе было всё: и любовь, и нежность, и обещание быть вместе до конца.