Ночной Петроград выглядел так, будто город медленно замерзал изнутри.
Извозчиков почти не осталось. Редкие фонари тонули в снегу. Где-то вдали гудел завод, и этот звук почему-то напоминал Павлу артиллерию.
Они ехали молча.
Автомобиль охранного отделения полз по пустым улицам, а человек по фамилии Ротмистров курил, глядя в окно так спокойно, словно вёз не задержанного, а старого знакомого после ужина.
Павел сидел напротив и пытался понять главное:
его уже считают виновным — или пока только проверяют?
Разница в России 1917 года была небольшая, но всё ещё существовала.
— Вы нервничаете, Нечаев, — вдруг произнёс Ротмистров.
— А вы бы нет?
— Я? — чиновник усмехнулся. — Я уже год наблюдаю, как государство пытается не умереть. После этого нервы становятся роскошью.
Машина свернула к Гороховой.
Здание охранного отделения выглядело неприметно. Без громких вывесок. Без караула у дверей. Люди, управляющие страхом, редко любят лишний шум.
Внутри пахло табаком, мокрой шерстью и чернилами.
И ещё чем-то неприятным.
Болью, впитавшейся в стены.
Павла провели по длинному коридору. За одной из дверей кто-то кричал. Не громко. Устало.
Ротмистров даже не повернул головы.
Кабинет оказался неожиданно маленьким. Стол, лампа, шкаф с папками и карта железных дорог империи на стене.
Почти вся западная часть карты была утыкана красными булавками.
Слишком многими.
— Садитесь, — сказал Ротмистров.
Павел сел.
Несколько секунд чиновник просто изучал его лицо.
— Вы хороший телеграфист, Нечаев.
— Благодарю.
— Не стоит. Хорошие телеграфисты сейчас опаснее революционеров.
Ротмистров открыл папку.
— Вы служили?
— Нет.
— Не пьёте. Не играете. Долгов нет. Женаты не были.
Он поднял глаза.
— Как вам удаётся жить настолько скучно?
— Работа занимает время.
— У империи тоже была работа, — тихо заметил Ротмистров. — Не помогло.
Он закурил новую папиросу.
— Вы прочли сообщение Ставки.
Это не был вопрос.
Павел промолчал.
— Видите ли, — продолжил чиновник, — проблема телеграфа в том, что люди начинают считать себя умнее проводов. Им кажется, будто если сообщение прошло через их руки, то оно уже принадлежит им.
— Я никому ничего не передавал.
— Пока.
Слово прозвучало почти ласково.
Ротмистров встал и подошёл к карте.
— Вы знаете, что такое государство, Нечаев?
Павел не ответил.
— Это иллюзия скорости. Пока приказы доходят быстрее паники — страна существует.
Он постучал пальцем по железнодорожным линиям.
— А сейчас паника движется быстрее.
В коридоре хлопнула дверь.
Кто-то быстро прошёл мимо кабинета.
Ротмистров дождался тишины и вдруг спросил:
— Что именно вы успели прочесть?
Павел понял: вот он, настоящий вопрос.
Не формальность.
Не допрос.
Настоящий страх.
Он осторожно ответил:
— Сообщение о ненадёжности гарнизона.
— Ещё.
— О беспорядках.
— Ещё.
Павел замолчал.
Потому что последнюю строку он действительно запомнил.
Слишком хорошо.
Ротмистров медленно повернулся.
— Значит, прочли.
Тишина.
Потом чиновник подошёл ближе и почти шёпотом произнёс:
— «В случае дальнейшего ухудшения обстановки столица может быть потеряна».
За окном завыл ветер.
Павел почувствовал, как пересохло горло.
Потеряна.
Не «дестабилизирована».
Не «охвачена волнениями».
Потеряна.
Слово, которое используют про крепости во время войны.
Ротмистров внимательно наблюдал за ним.
— Теперь понимаете, почему я приехал лично?
— Вы думаете, я расскажу кому-то?
— Нет, Нечаев. Хуже.
Он устало улыбнулся.
— Я думаю, вы достаточно умны, чтобы начать делать собственные выводы.
Чиновник вернулся к столу и неожиданно сменил тон:
— Скажите… вы когда-нибудь слышали фамилию Ланге?
Павел нахмурился.
— Нет.
— Странно.
Ротмистров открыл ящик и достал фотографию.
На снимке был мужчина в форме телеграфного ведомства.
Обычное лицо.
Таких тысячи.
— Три дня назад его нашли в Обводном канале.
Павел молча смотрел на фото.
— Знаете, что интересно? — продолжил Ротмистров. — Перед смертью он тоже прочёл сообщение, которое не должен был видеть.
В комнате стало очень тихо.
А потом чиновник сказал фразу, после которой Павел впервые по-настоящему испугался:
— И теперь, Нечаев…
мне нужно понять, вы следующий свидетель — или следующий труп.