Никандров Иннокентий Прокопьевич родился 12 октября 1937 года в Тюгюлюнском наслеге на восточном берегу Алдана в семье охотника-промысловика Прокопия Никандрова и его второй жены Анны Васильевны (в девичестве Слепцовой). Отец был старше матери на 28 лет. К моменту рождения Иннокентия Прокопию шел 61-й год. Старший сводный брат Иннокентия, Семен, погиб на Халхин-Голе еще до его рождения. Второй брат, Николай, ушел на фронт в 42-м и пропал без вести под Ржевом. В 44-м, когда Иннокентию было 7 лет, отец умер от воспаления легких в районной больнице села Усть-Мая.
Мать осталась одна с тремя детьми. Иннокентий был младшим, перед ним были сестра Марфа и брат Афанасий. Семья жила тем, что давала охота отца, а после его смерти – тем, что добывал в тайге Афанасий, 14-летний подросток, которому в военный год пришлось встать на лыжи вместо отца. Иннокентий с шести лет ходил с братом по путику. К десяти годам он умел ставить капкан на горностая, вязать петли на зайца, разделывать соболя на шкуру и тушку отдельно, сушить шкурки правилкой, разводить огонь сырыми дровами, ночевать в тайге без палатки в мороз ниже сорока.
К 12 годам он умел все, что умел его покойный отец. К 15 он жил в тайге дольше, чем дома. В 1953 году, когда Иннокентию было 16, мать умерла от рака желудка. Старший брат Афанасий к тому времени уже завел свою семью в соседнем Наслеге. Сестра Марфа была выдана замуж в Усть-Маю. В 55-м Иннокентия призвали в армию. Служил он на Курилах, в погранвойсках, рядовым, потом старшим стрелком. О том, что было с ним в армии, в его деле осталась одна короткая запись: «Дисциплинирован, замкнут, не имел дисциплинарных взысканий».
Командир части в характеристике приписал от руки: «Не социализируется в коллективе. С товарищами не общается. Свободное время проводит один». Сослуживцы, которых через много лет будет искать следствие, вспомнят о нем почти одинаково. Тихий якут, маленького роста, плотный, очень сильный в кистях, мог одной рукой согнуть железный прут с палец толщиной. В 58-м он демобилизовался и вернулся в Тюнгюлю.
Дом стоял пустой. Брат Афанасий за время его службы переехал на Лену. Связь оборвалась. Женился Иннокентий только однажды, в 61-м, на якутке Дарье Слепцовой из соседнего Наслега. Прожили они вместе три года и одну зиму. В 64-м Дарья ушла. Причину ухода она потом на допросе сформулирует одной фразой:
– Он не разговаривал. Совсем. По неделе мог не сказать ни слова. Я поняла, что мне с ним будет страшно жить.
Детей у них не было. После ухода жены Иннокентий заколотил окна в материнской половине дома, перебрался в сени и с 65-го года стал жить полностью охотой. В Наслеге появлялся два раза в год: весной, чтобы сдать шкурки в заготконтору, и осенью, чтобы закупить припасы на зиму. Соседи относились к нему ровно, без интереса. Маленький, плотный, очень сильный в плечах якут с тяжелым медленным взглядом, в потертой ватной куртке, в собачьих унтах, с карабином за спиной.
В 68-м он подал заявление в Якутское управление лесного хозяйства о закреплении за ним охотничьего участка в верховьях реки Учур. Участок был тяжелый, далекий, без дорог. Желающих на этот участок не было. Никандрову его отдали без вопросов.
В 1969 году в Верховье Учура впервые пришла геофизическая партия. Это было время большой геологической перестройки Востока СССР. После открытия алданских золотоносных россыпей в 60-х, после ввода в строй первой очереди Якутского угольного бассейна, после начала проектирования трассы Байкало-Амурской магистрали, восточная часть Якутии стала зоной массовой геологоразведки. На Алданском нагорье искали уран, рудное золото и полиметаллы. Сейсморазведочные партии шли пешими маршрутами по 3–4 человека с тяжелыми рюкзаками, с геофизическими приборами в брезентовых чехлах, с радиометрами СРП-68, с буровыми мини-установками УКБ. Партии работали в межсезонье, с середины мая до середины октября.
Зимой маршрут считался непроходимым. Снегу в этих местах ложилось до двух метров, морозы стояли до минус 52, реки промерзали до дна, и единственным транспортом оставались собачьи упряжки и лыжный ход. На таком маршруте каждое промежуточное убежище ценилось дороже оружия. Каждая избушка в тайге была государственной ценностью.
В мае 1969 года в Якутское геофизическое управление пришла бумага из Министерства геологии РСФСР. Ввиду расширения работ на Алданском нагорье, необходимо организовать сеть промежуточных убежищ для партий, идущих в Верховье Учура. Управление по своим каналам нашло на левом берегу Алдана, в 9 километрах от устья ручья Сологон, действующее охотничье зимовье, принадлежащее охотнику-промысловику Никандрову Иннокентию Прокопьевичу. С Никандровым заключили договор. Государство обязалось выплачивать ему 72 рубля в месяц за обслуживание зимовья, обеспечивать бесплатным керосином, спичками, солью и медикаментами и присылать раз в полгода санрейс с продуктами. Никандров обязался принимать партии геофизиков, давать им ночлег, горячую пищу, баню и проводить через свой участок до перевала Научур.
Договор подписали 3 июня 1969-го. Печать поставили на следующий день. С этого момента официально начиналась трудовая биография Никандрова как государственного смотрителя зимовья. И с этого же момента, по позднейшим установлениям следствия, начался отсчет девяти лет, в течение которых через его руки прошло 78 человек, и 11 из них исчезли без следа.
Первая партия пришла к нему 14 июня 1969 года. Четверо мужчин: начальник партии Лопатин Сергей Михайлович, 1928 года рождения, два геофизика Зайцев и Карагодин и рабочий-проходчик Махмуд Тураев из Намангана. Они пришли вечером, мокрые, измотанные, с разбитыми от десятидневного перехода ногами. Никандров встретил их у входа в избушку, кивнул, открыл дверь, поставил на печь чугунный котел с водой, разделал заранее заготовленного зайца. Никто из партии не запомнил его лица. На допросе много лет спустя Лопатин скажет:
– Хозяин был молчаливый, маленький, лица не помню. Помню только унты и руки. Руки у него были, как у медведя, широкие, сильные, в черных мозолях.
Партия переночевала, выпила чаю с черной смородиной, утром получила от Никандрова направление к перевалу и ушла дальше. Все четверо вернулись через 46 дней, прошли через зимовье в обратную сторону, переночевали еще одну ночь и спустились к Алдану. Все четверо остались живы. Это была первая партия. Контрольная. Сама того не зная, она прошла через испытания – Никандров присматривался. Он смотрел, как они едят, как они спят, как держат оружие, как разговаривают друг с другом, кто из них главный, кто из них слабый, кто из них один. На этой партии было четверо, они были вместе. И они ушли живыми.
Через 11 дней после ухода первой партии, 25 июля 1969 года, к зимовью вышел один человек. Это был геолог-маршрутник Алексей Петрович Брюханов, 1940 года рождения, уроженец города Свердловска, выпускник Свердловского горного института 1956 года, сотрудник Якутского геофизического управления, специалист по аэромагнитной съемке. По заданию управления он шел один, налегке, с теодолитом, картой-километровкой и переносной рацией Р-105, чтобы провести предварительную привязку реперов на участке, который через две недели должна была отрабатывать большая партия.
Это был стандартный одиночный маршрут: пять дней пешком до зимовья, два дня работы с реперами, пять дней назад. Брюханов был опытный таежник, с третьим разрядом по лыжным гонкам, мастер спорта по спортивному ориентированию. У него была жена в Якутске и двое детей: мальчик девяти лет и девочка трех. На лацкане его штормовки висел значок «Турист СССР». Этот значок потом будет лежать на столе следователя как первый из тринадцати таких же. Никандров за все годы ни одну вещь жертв не выкинул. Он складывал их в сундук под полом зимовья.
Брюханов пришел вечером. Никандров встретил его так же, как встречал первую партию: кивком, без слов, открыл дверь, поставил воду, разделал мясо. Брюханов разделся до тельняшки, развесил мокрые портянки над печью, достал из рюкзака банку говяжьей тушенки 18-го мясокомбината и предложил поделиться. Никандров отказался. Он ел только свое. Они поужинали, выпили по кружке чая. Брюханов рассказал, что женился пять лет назад, что дочка только начала говорить, что в этом сезоне он в последний раз идет один, потому что жена не разрешает больше, потому что страшно. Никандров слушал и кивал.
Когда Брюханов уснул на нижних нарах, накрывшись своим спальником, Никандров встал, спокойно, без шума, прошел к печи, взял топор, который лежал у поленницы, и одним ударом, точно в темя, убил его. Удар был такой силы и такой точности, что Брюханов не успел даже вздрогнуть. Это было его первое убийство.
Потом Никандров три часа работал. Сначала он стащил тело на пол, постелив под него старую парусину. Раздел тело догола и вынес одежду в сени. Затем взял ножовку и ... Он работал так же спокойно, как разделывал лося или медведя.
К утру в избушке было чисто. Парусину он сжег в печи, золу высыпал в выгребную яму. Спальник постирал и оставил себе. Теодолит, рацию и карту закопал в трех разных местах. Потом, через много лет, найдут только одно. Значок «Турист СССР» он положил в сундук под полом рядом со своей собственной армейской медалью за безупречную службу.
Останки выбросил с обрыва над Алданом, в полутора километрах ниже зимовья, где берег уходил вертикально вниз на 17 метров и где течение под обрывом было такое сильное, что выгребало даже бревно.
Все останки 11 человек будут точно так же выброшены в эту же самую яму под обрывом за следующие 8 лет. И именно этот обрыв весной 79-го года размоет высокая вода и обнажит то, что там накопилось.
Через 28 дней после исчезновения Брюханова, когда стало ясно, что он не вышел в контрольный срок, Якутское геофизическое управление организовало поиск. На зимовье прилетел вертолет Ми-4 с тремя сотрудниками. Никандров встретил их спокойно, провел в избушку, показал журнал учета, в котором 25 июля стояла запись: «Прибыл Брюханов А.П., налегке. 26 июля убыл по маршруту в направлении перевала Кахтагор». Запись была сделана его собственной рукой, аккуратно, без помарок. Журнал у него вели по строгой форме, утвержденной управлением. Никаких подозрений журнал не вызвал.
Никандров рассказал, что Брюханов был немного простужен, пил много чаю, много кашлял ночью, утром собрался и ушел в сторону перевала. Что было дальше – не его дело. Его участок только до перевала. На вертолете облетели маршрут. Ничего не нашли. На обратном пути, в 40 километрах ниже по течению у острова Кутурук, рыбак эвен Платон Атласов сказал группе, что неделю назад видел в воде что-то похожее на спальный мешок, который проплыл вниз по течению. Эту деталь записали в протокол, приобщили к делу, но ничего полезного из нее не извлекли.
В акте о пропаже без вести было написано: «Предположительно, утонул при переправе через приток Алдана. Тело не обнаружено». Дело Брюханова закрыли через 11 месяцев. Жене была назначена пенсия по потере кормильца – 44 рубля в месяц на двоих детей. Это была формула. Именно эта формула – «одиночный маршрутник, прибыл, переночевал, ушел, не дошел» – будет повторена за следующие 8 лет еще 10 раз. С небольшими вариациями. Один раз пара геофизиков, в которой младший отстал на 2 дня, дошел до зимовья позже старшего, и Никандров разделил их во времени и убил поодиночке. Один раз рабочий-проходчик, шедший с партии назад в одиночку, потому что заболел, и его отправили вниз, к санрейсу. Один раз радист, идущий со сменой батарей. Все остальные шесть – одиночные геологи и геофизики на разовых маршрутах. Все мужчины. Все возраста от 28 до 49 лет. Все физически крепкие, но усталые после длинного перехода. Все ночевали в избушке. И все были убиты во сне. Ударом топора в темя, ровно в одной и той же позе, на нижних нарах, слева от двери.
Никандров никогда не отступал от схемы. Он понимал, что любое отступление – это риск. Между убийствами проходили месяцы, иногда целый сезон. Никандров не торопился. Он понимал, что слишком частые исчезновения вызовут вопросы и что геофизическое управление в случае подозрений просто закроет зимовье и пришлет другого смотрителя. Он берег свою кормушку. По его собственным расчетам безопасной нормой было один в год, иногда два, не больше. Он научился отказывать. Если приходила пара или тройка, он принимал, кормил, провожал в полном составе. Если приходил один, но молодой и сильный, иногда тоже пропускал. Если приходил один, но усталый, разбитый, не имеющий близких в Якутии, без жены и детей, это был его клиент.
Он спрашивал у вошедшего, не зажигая лампы, словно мимоходом, женат ли тот, есть ли дети, кто в Якутске будет его ждать. По ответам он принимал решение в первые сорок минут. Решение было простое: берет он этого или нет. Если брал, ужин шел по особому ритуалу. Чай с особым отваром, который Никандров заваривал из корня борщевика и багульника. Этот отвар не был ядом, он просто давал тяжелый, глубокий, без сновидений сон, чтобы человек не успел проснуться от первого касания.
Чтобы понять, почему в стране, где маршрутный лист был законом, где каждое движение по тайге фиксировалось радиограммой, 11 человек могли исчезнуть на одной и той же избушке и не вызвать единого расследования, нужно представить себе 70-е годы на Алданском нагорье. Это была одна из самых редко населенных территорий Советского Союза. Плотность населения меньше одного человека на 10 квадратных километров. Расстояние от ближайшего райцентра, поселка Усть-Мая, до зимовья Никандрова – 278 километров по реке. Связь только радиограмма по расписанию два раза в сутки на коротких волнах через ретранслятор Алдана. Зимой никакой связи, кроме случайных собачьих упряжек, не было.
На этой огромной территории работали десятки сейсморазведочных партий разных управлений: Якутского геофизического, Магаданского геологосъемочного, Ленского северо-восточного. Каждое управление вело свой учет пропавших. Никто эти учеты между собой не сводил. Если за одно лето пропадали по одному человеку из двух разных управлений, и оба исчезли в районе Алданского нагорья, эта статистика никого не тревожила. Тайга, медведь, полынья. Пьяная неосторожность на переправе – так писали в актах. К концу 70-х на Алданском нагорье числилось пропавшими без вести больше 80 человек. Из них 11 исчезли в радиусе 30 километров от зимовья номер 4. Это было видно, только если свести списки в одну таблицу. Списки в одну таблицу не сводил никто. До 78-го года.
70-е на Алдане были временем большого ухудшения дисциплины в геофизических партиях. После постановления Совмина РСФСР 1971 года о расширении геологоразведки на восточных территориях в Якутию стали забрасывать все больше партий, все быстрее, все хуже подготовленных. Соблюдение маршрутных листов превратилось в формальность. Контрольные радиограммы часто не передавали по 2–3 дня, оправдывались разрядкой батарей, плохим прохождением сигнала. Когда человек не выходил в срок, его искали 2–3 дня, потом списывали по статье «пропал без вести при исполнении служебного задания», семьям выплачивали пенсию по потере кормильца и дело закрывали. Уголовное дело по факту исчезновения геологов заводилось крайне редко. Подозрений на Никандрова за все 9 лет ни разу не возникло.
Никандров понимал эту систему лучше, чем любой ее участник. Он знал расписание санрейсов, знал графики облетов, знал, в какие месяцы партии идут чаще, а в какие реже. Знал, что после 20 сентября одиночников по маршруту почти не пускают, слишком велик риск ранних снегов. Знал, что в июне приоритет дают парным маршрутам, потому что в первые недели сезона еще мало ходоков. Знал, что в июле и августе одиночные маршрутники шли почти каждую неделю, и можно было выбирать. Знал имена начальников всех трех управлений, которые работали на Алданском нагорье, и при необходимости называл их в разговоре с гостями, чтобы создать впечатление человека в системе. Гости, увидев, что хозяин зимовья в курсе, кто такой Самохин из Магаданского управления и кто такой Лопатин из Якутского, теряли последнюю настороженность. Перед ними был свой. Государственный смотритель. Его подпись стояла под их маршрутным листом.
Журнал учета Никандров вел идеально. Это был его главный документ, его щит. Каждая запись – дата прибытия, фамилия, инициалы, маршрут, направление, дата убытия. Все записи на убитых были такими же, как на живых, только с одним мелким отличием – направлением убытия. Живые уходили в направлениях, которые потом подтверждались следующими свидетелями. Убитые уходили в направлениях, на которых дальше никого не было: в верховья распадков, в боковые отроги хребта, к перевалам, через которые никто не ходил. Никандров знал свою тайгу так подробно, что мог за минуту назвать пять направлений, в которых исчезновение человека объяснялось бы естественными причинами и никем не проверялось. Он отправлял убитых на бумаге туда, откуда никто не возвращался, и с бумаги их убирали.
Деньги, которые Никандров получал от государства, были небольшие. 72 рубля в месяц – это меньше, чем зарплата уборщицы в районном универмаге. Но Никандров и не убивал ради денег. У него и так был промысел. Хорошие сезоны давали ему до полутора тысяч рублей в год чистыми после сдачи шкурок в заготконтору. Это было больше, чем зарабатывал главный инженер геофизического управления. Но Никандров не тратил эти деньги. Он жил тем, что добывал в тайге. Покупал в поселке только спички, соль, чай, патроны и керосин. На сберкнижке у него к 1978 году лежало 11 400 рублей. Он не знал, что с ними делать.
Никандров убивал не из-за денег, он убивал из-за вещей. Когда после ухода первой партии 1969 года в избушке остался забытый карманный фонарик «Белка» с никелированным корпусом, Никандров несколько часов просидел над ним на нижних нарах, разглядывая, как поворачивается рычажок, как загорается лампочка, как меняется свет от слабого желтого до яркого белого. Он никогда раньше не держал в руках такой вещи. У него был обычный фонарь со свечкой и стеклом. Карманный, электрический. Это была другая жизнь. Партия Лопатина забрала фонарик на обратном пути. Никандров вернул его молча.
Но когда через 11 дней в избушку вошел Брюханов и Никандров увидел у него на ремне точно такой же «Белка», только новее, и плюс к тому теодолит, плюс к тому компас Адрианова в кожаном чехле, плюс рацию, плюс стальной нож с наборной ручкой, плюс немецкий бинокль, плюс часы «Полет» с подсветкой циферблата, он понял, что весь этот мир, который проходит через его избушку, можно оставить себе. Если человек не вернется к своим, никто не спросит, куда делись его вещи. Зимовье перестало быть для Никандрова местом службы. Оно стало складом.
К 1978 году в его сундуке под полом лежало больше 270 предметов: 13 наручных часов, 8 компасов разных систем, 17 перочинных и охотничьих ножей, 6 биноклей, 9 фонариков, 4 фотоаппарата (2 ФЭД, 1 «Зоркий», 1 «Зенит»), 3 радиоприемника ВЭФ-12, 21 записная книжка в коленкоровых переплетах, 53 значка – туристические, спортивные, профсоюзные, армейские, 66 фотографий – жен, детей, родителей, девушек, оставленных на родине, 34 письма неотправленных, оставленных в нагрудных карманах штормовок. И еще десятки мелочей. Никандров доставал эти вещи раз в месяц, в полнолуние, раскладывал на широких нарах и подолгу смотрел. Он не пользовался ими, он только смотрел. Это и было то, ради чего он убивал.
Самой важной вещью среди всего, что лежал в его сундуке, был полевой дневник одного из геофизиков – Свиридова Геннадия Ильича, 1935 года рождения, инженера-геофизика Якутского управления, пропавшего на маршруте 9 августа 1974 года. Свиридов был осторожный человек. Он всегда писал на месте подробно, аккуратным почерком, с чертежами реперов и зарисовками рельефа. 6 августа 1974 года, за три дня до того, как он подойдет к зимовью Никандрова, Свиридов сделал в полевом дневнике запись, которую через много лет следователь будет читать вслух перед судом. Запись была короткая:
«Странное место. Сегодня встретил эвенка-промысловика, идущего вниз по Алдану. Сказал: "На участке Никандрова осторожнее". Пять лет назад тут был его двоюродный брат, маршрутник. Не вернулся. Тело не нашли. Эвенк говорит, не он один пропал. Завтра дойду до зимовья. Буду внимателен. Для отчета пока ничего не пишу. Слухи».
Свиридов был внимателен. Но к моменту прихода в зимовье он шел уже 12 дней без полноценного сна. Он принял у Никандрова чай. Он лег спать на нижние нары слева от двери. Дневник он положил под подушку. Утром Никандров вытащил дневник из-под мертвой головы и прочитал его до конца. Прочитав, Никандров сел на табуретку у печи и долго думал. Записку про «Осторожнее на участке Никандрова» он мог бы вырвать, дневник он мог бы сжечь. Но он этого не сделал. Он положил дневник в сундук целиком, как был. Это было его первое настоящее ружье на стене.
Эвенка, о котором писал Свиридов, звали Платон Николаевич Атласов. Это был тот самый рыбак с острова Кутурук, который еще в 1969 году рассказал поисковой группе про спальный мешок, проплывший вниз по Алдану. Атласов родился в 1938 году в наслеге Чагда, потомственный охотник-эвен, муж двоюродной сестры геолога-маршрутника Степана Скрябина, пропавшего у Никандрова в 1971 году. Тело Скрябина не нашли. Но Атласов знал тайгу так же хорошо, как Никандров. Он знал, что в верховьях Учура медведи бывают редко, что полыньи в августе на Алдане не образуются, что человек с третьим разрядом по лыжам не тонет на стандартной переправе через ручей.
С 1971 года Атласов раз в год, в начале августа, сплавлялся вниз по Алдану на берестяной лодке мимо зимовья Никандрова и приставал на правом берегу напротив. Он не подходил к избушке. Он смотрел на нее в старый цейсовский бинокль, оставшийся еще от деда, который служил у белых. Он считал, сколько человек туда вошло и сколько вышло. Сначала он считал просто так, для себя. Потом стал записывать. К 78 году в его блокноте, который он прятал в туеске под камнем у себя в избе на Чагде, было записано девять имен.
Атласов не пошел в милицию. Он не пошел в управление. Он был эвеном 70-х годов, потомком репрессированных в 38-м. Племянник дяди, расстрелянного по доносу. И он не верил советской власти ни одной клеточкой. Идти к участковому, чтобы рассказать, что он 9 лет считает живых и мертвых через бинокль, это было для него хуже смерти. Кроме того, у него не было прямых доказательств, только цифры в туеске. Атласов решил по-своему. Он встретит каждого маршрутника, идущего к Никандрову, лично. И каждому он скажет вполголоса: «Осторожнее на участке Никандрова». Кто-то услышит, кто-то запомнит, кто-то напишет в дневник. И когда-нибудь дневник дойдет до тех, кто умеет читать.
Дневник Свиридова был не первой такой записью. До него были еще две, в записных книжках двух других геологов, которые Никандров тоже хранил в сундуке. Все три записи были похожи. «Эвенк сказал: "Осторожнее"». «Эвенк предупредил». «Платон сказал: "Не садись с хозяином за один стол"». Никандров читал эти записи. Он понимал, что эвенк где-то рядом и что эвенк говорит. Но эвенк был один. Эвенк не имел ни рации, ни печати, ни связи с управлением. И Никандров решил эвенка пока не трогать.
Тронуть эвенка означало бы привлечь внимание уже к самому себе. Атласов был эвеном на своей территории. Его исчезновение разбиралось бы родовой эвенкийской общиной, а не геофизическим управлением, и до Никандрова эта община дошла бы очень быстро. Никандров считал риски и понимал, что «Атласов» – это та цена, которую он должен платить за свою кормушку. Он надеялся, что «эвенк» состарится и сам выйдет из игры.
В 1978 году в дело вошел человек, без которого ничего бы не сложилось. Этого человека звали Аркадий Михайлович Печкин, 1931 года рождения, старший следователь прокуратуры Якутской АССР по особо важным делам. Печкин родился в Иркутске в семье инженера-путейца. Окончил юридический факультет Иркутского университета в 1954 году, по распределению попал в Якутск и за 24 года прошел путь от районного следователя Алдана до старшего следователя по особо важным делам Республиканской прокуратуры.
Печкин был невысокий, сухой, с серым, почти пепельным лицом курильщика «Беломора», вечно застуженным голосом и упрямой привычкой никогда не закрывать дело, пока в нем остается хоть один неотвеченный вопрос. У него было 28 нераскрытых дел в архиве, которым он возвращался каждый год, перечитывал, снова допрашивал свидетелей, снова посылал запросы. Коллеги называли его «Печкин-архивный». Над ним подсмеивались, но не любили попадать к нему в свидетели. Печкин помнил всех.
Весной 1978 года Печкин получил из Магаданского управления стандартный запрос: «Подтвердить, что в районе Алданского нагорья, по данным Якутской прокуратуры, не имеется системных случаев исчезновения людей». Запрос был формальностью. Магадан составлял годовой отчет по своей территории и хотел исключить возможность пересечения с соседями. Печкин получил запрос и должен был ответить «нет, не имеется». Но он, как всегда, перед тем, как подписать ответ, поднял из архива все случаи исчезновения на территории трех районов – Алданского, Усть-Майского и Учурского – за последние 10 лет. Он работал с этими списками три недели, по вечерам в холодном архивном помещении на улице Кирова, 15 в Якутске.
Он сводил пропавших по координатам последних известных точек, по датам, по управлениям. К концу третьей недели у него на столе лежала рукописная таблица из 41 строчки. Из этих 41, 11 человек по координатам последней известной точки исчезли в радиусе 30 километров от одной географической точки. Эта точка была на левом берегу Алдана, в девяти километрах от устья ручья Сологон. Печкин посмотрел на таблицу, потушил «Беломор» в эмалированной пепельнице и сказал вслух в пустом архиве:
– Ничего себе кустик!
В тот вечер он не пошел домой. Он сходил в столовую напротив, выпил два стакана компота, съел тарелку гречки с котлетой и вернулся в архив. Он работал до четырех утра. К утру у него была подробная карта-схема Алданского нагорья с 11 красными точками – последнее известное местоположение пропавших – и одной синей точкой – зимовье номер 4. Все 11 красных стояли вокруг синей. Утром Печкин пошел к прокурору республики Сафронову Илье Гавриловичу и положил карту на стол. Сафронов молча посмотрел на карту минут пять, потом тихо спросил:
– А кто там сидит?
Печкин ответил:
– Никандров Иннокентий Прокопьевич, 37-го года, охотник-промысловик, 9 лет вахты по договору с геофизическим управлением.
Сафронов сказал:
– Заводи дело, только тихо.
Это было 3 апреля 78-го. Дело завели по статье 103 УК РСФСР «Умышленное убийство без отягчающих». По факту, без подозреваемого, с грифом «Секретно». Грифу была причина. Если бы информация о возможном серийном убийце на территории Якутской АССР попала в открытую печать или просто разошлась бы между управлениями, любое расследование стало бы невозможным. Никандров узнал бы и исчез бы в тайге. Или, что хуже, перестал бы убивать и просто работал бы дальше, и доказать ничего было бы нельзя.