Вместо вступления
Историю Кавказской войны XVIII–XIX веков мы привыкли читать как череду сражений, рейдов, пленений и жестокостей. И это правда. Но внутри этой суровой эпохи иногда вспыхивают сюжеты, которые не вписываются в чёрно-белую картину «свои — чужие».
Один из таких эпизодов сохранился в показаниях черноморского казака Семёна Безкровного от 4 апреля 1793 года.
Попавший в плен к закубанским черкесам, ободранный до нитки, больной и полуживой от холода, он встретил человека, который не был ни его родственником, ни соплеменником, ни единоверцем. Её звали Айша.
Кратко: как Безкровный оказался в горах
В ноябре 1792 года прапорщик Семён Безкровный с товарищами находился на правом берегу Кубани, в районе Чёрной Протоки (правого рукава Кубани). Туда же с той стороны переправились семь черкесов. При встрече с ними Безкровный был захвачен, а вечером того же дня его перевезли через Кубань на левый (закубанский) берег.
На третий день содержания в некой избе под запором Безкровный вылез в окошко и бежал. По пути он встретил беглого русского солдата, жившего по соседству с черкесской женой. Солдат накормил его и повёл к местному черкесскому князю, обещая, что тот отправит пленника домой.
Но их заметили черкесы, и Безкровного вернули в ту же избу.
Эпизод с беглым солдатом — тоже говорящая деталь. Он не был пленным: он жил в черкесском селении с женой, знал князя, имел возможность к нему обратиться. Русские дезертиры, переходившие к горцам, — известное, но плохо документированное явление. Этот человек рисковал, помогая Безкровному, но, вероятно, рассчитывал на влиятельность и помощь князя — возможно, имел личный положительный опыт.
Солдат всё же успел добраться до князя. Князь приказал отправить пленника обратно к русским. Однако те, кто его сторожил, проигнорировали приказ и вместо этого повезли Безкровного в горы на продажу.
Пока Безкровного держали в первом селении, черкесы отобрали у него практически всё: шубу, свиту (верхняя долгополая одежда), каптан, шапку, сапоги и 75 голландских червонцев. Взамен выдали две ветхих чекменя (верхний кафтан у черкесов), черкесскую шапку и худые башмаки.
Затем пленника дважды пытались продать в горах, но покупатели отказывались: «Черноморского войска казака купим разве только, чтоб товар пропал, — говорили они, — он не более недели или двух будет жить и убежит восвояси».
В конце концов Безкровного продали за восемь штучек шёлковой аладжи (дорогая шелковая ткань), десять — бумажной вибейки (хлопчатобумажная ткань с набивными узорами) и один синий платок некоему Магмету, «под видом турчина», в горский хутор. У нового хозяина с него сняли верхнюю одежду. Казак остался в одной рубашке и штанах.
«Наступило зимнее время, то мой покупщик черкес дал мне сшитые из войлока нарукавники на обе руки по самые плечи», — записал Безкровный.
Килимок от Айши
Две недели пленник жил у Магмета, работал по хозяйству, ел капусту и кашу. А потом произошло то, что он запомнил навсегда:
«Сжалясь надо мной, живущая у того черкесина в работницах черкеска Айша, что я без одеяния от холода, дала мимо ведома её хозяина один килимок».
Осторожно, тайком, возможно, чем-то рискуя, она сделала простую вещь: отдала то, что могло согреть.
Килимок — в горском быту небольшой ковёр ручной работы, обычно безворсовый, из шерсти или войлока. Использовался как подстилка для сна, для сидения, реже — как покрывало. Предмет повседневный, широко распространённый, не относящийся к числу роскошных или престижных. В условиях зимы килимок, даже тонкий, давал хоть какую-то изоляцию от холода.
Через несколько дней после этого, 26 ноября, Безкровный взял тот самый килимок, топор — и бежал. С килимком на плечах он шёл лесом, переправился через Кубань, блуждал почти три недели без пищи и 15 декабря вышел к людям на правом берегу — больной, обессиленный, но живой.
Хронология: письмо атамана и запоздалые показания
Здесь важно остановиться на датах. Сами события происходили в ноябре–декабре 1792 года. Уже 28 января 1793 года кошевой атаман Черноморского казачьего войска Захарий Чепега писал войсковому судье Антону Головатому. В этом письме, перечисляя разные текущие дела, Чепега между прочим сообщает:
«Изъ числа флотскихъ старшинъ хорунжаго Безкровнаго въ плѣнъ хотяй было черкесы захватили, однако не долго имъ пользовались — хоть голый, да утекъ»
(Письмо кошевого Чепѣги судьѣ Головатому. 28 генваря 1793 года. Б. кр. Ейская)
Обратите внимание: атаман пишет до того, как Безкровный дал официальные показания. Сам Безкровный вернулся в Тамань только 26 марта 1793 года, а развёрнутое пояснение подписал 4 апреля 1793 года — то есть спустя почти полгода после побега и спустя больше двух месяцев после того, как атаман уже вкратце сообщил о его приключении.
Что это значит? Краткая версия «хоть голый, да утёк» разошлась по командованию почти сразу же, вероятно, из первых уст самого Безкровного или сопровождающих. Но в официальный документ, который лёг в архив, он спустя месяцы вписал гораздо больше деталей. И среди них — имя Айши и её поступок с килимком.
Он мог бы не упоминать эту женщину вовсе. В показаниях XVII–XVIII веков пленные редко утруждают себя записью имён рядовых местных жителей, особенно женщин низкого статуса. Безкровный же аккуратно фиксирует: «Айша», «работница», «дала мимо ведома хозяина». Этот эпизод не меняет его юридического статуса пленника и не влияет на исход дела. Но он сохранил его в памяти и вписал в бумагу.
Значит, для него это было важно.
Где это произошло
Пленение случилось на правом берегу Кубани, в районе Чёрной Протоки — крупного правого рукава Кубани, который в источниках того времени назывался также Кара-Кубань (Чёрная Кубань). Это современная Протока, берущая начало у Тиховского гидроузла (хутор Тиховский) и впадающая в Азовское море у села Ачуево. В прошлом река имела и другие названия: ногайцы называли её Кумузюн («средний»), другие тюркские племена — Кумли-Кубань («песчаная Кубань»). Здесь, на землях, где в 1793 году только начинало обустраиваться Черноморское казачье войско, и произошло пленение.
Оттуда Безкровного переправили на левый берег, к хатукайцам и бжедугам — именно эти племена названы в показании. Они населяли междуречье Кубани, Афипса и Псекупса (современная Адыгея и южные пригороды Краснодара).
Затем его повели «в горы к абазинцам». Здесь важно пояснение. В русских источниках конца XVIII — начала XIX века термином «абазинцы» часто обозначали причерноморских черкесов, а не собственно абазин в современном смысле. Фонетическое смешение названий «абадзе» и «абаза» приводило к тому, что абадзехов — крупное адыгское племя, соседствовавшее с бжедугами и населявшее предгорья между Афипсом и Белой, — называли «абазинцами». С учётом фразы «в горы» наиболее вероятно, что Безкровного вели в земли именно абадзехов.
Финальная точка после побега известна точно: он вышел к Ачуевской косе — песчаной косе на восточном побережье Азовского моря, в районе современного Приморско-Ахтарска (Краснодарский край).
Отсюда следует важный вывод. Пешком, без пищи, больной и обессиленный, блуждавший почти три недели, Безкровный смог добраться только до сравнительно недалёкой точки от места своего побега. Значит, земли, где держали пленного (и где жила Айша), находились в западной части Западной Черкесии — недалеко от Азовского побережья, в относительной близости к тогдашней кордонной линии черноморских казаков (которая проходила по правому берегу Кубани и Таманскому полуострову). Иначе он просто не выжил бы в пути.
Таким образом, вся история разворачивается в пределах современного Краснодарского края, в непосредственной близости от Азовского моря и низовьев Кубани.
Об имени Айша
Имя не говорит нам напрямую о мотивах Айшы. Но оно даёт понять: перед нами не случайная персона, а человек, принадлежащий к определённой культурно-религиозной традиции — традиции, где имя Айша исторически ассоциировалось с милосердием.
Айша (араб. عائشة — «живущая», «жизнелюбивая») — одно из самых распространённых и узнаваемых имён в мусульманском мире. Для современников Безкровного, знакомых с исламской традицией хотя бы в общих чертах, это имя было явным свидетельством того, что его обладательница — мусульманка.
Но исторический смысл имени глубже.
Во-первых, Айша — имя, которое в исламе окружено особым почитанием. Так звали младшую жену пророка Мухаммеда, Аишу бинт Аби Бакр (ок. 613–678), одну из самых авторитетных фигур ранней мусульманской истории — передатчицу хадисов, толковательницу Корана, участницу политических событий. Для правоверной мусульманки имя Айша — не просто идентификатор, а часть религиозной традиции, отсылка к образу умной, волевой и сострадательной женщины (по преданию, Аиша особенно заботилась о бедных и больных).
Во-вторых, сам факт, что Безкровный запомнил и воспроизвёл именно это имя (а не назвал женщину обобщённо — «черкешенка» или «работница»), говорит о том, что имя либо называлось ему многократно, либо зафиксировалось в памяти благодаря значимости поступка. В показаниях XVII–XVIII веков пленные редко утруждают себя записью имён рядовых местных жителей, особенно женщин низкого статуса. Имя Айшы в этом смысле — исключение.
В-третьих, для самого повествования имя выполняет важную функцию: оно превращает безликую фигуру «горянки» в конкретного человека. Перед читателем документа предстаёт не абстрактная «черкесская работница», а Айша — женщина, которая, несмотря на собственное зависимое положение, нашла в себе силы пожалеть чужого, иноверного, враждебного пленника.
Парадокс здесь в том, что религиозная принадлежность формально разделяла их: Айша — мусульманка (в Черкесии конца XVIII века, благодаря многовековым тесным контактам с Крымским ханством и Османской империей, ислам уже прочно укоренился, особенно среди знати, хотя сохранялись и доисламские верования), Безкровный — православный казак. Но именно жалость к физическим страданиям человека оказалась сильнее этого размежевания.
О статусе пленного
Семён Безкровный был не рядовым казаком, а полковым хорунжим и армейским прапорщиком — то есть офицером, хранителем полкового знамени. Этим объясняется и детальность его показаний (он запомнил названия племён, имена, предметы, сроки), и сам факт, что документ сохранился в архиве.
Любопытно, что атаман Чепега в письме от 28 января 1793 года даже не упоминает Айшу — для него важен сам факт побега своего офицера. Он пишет коротко и по-военному бодро: «хоть голый, да утёк». Но для нас именно это раннее свидетельство подтверждает, что история Безкровного была современникам известна и обсуждалась в самых верхах черноморского казачества задолго до того, как сам пленник сел писать развёрнутое показание.
Что значит этот эпизод для истории
Показания Семёна Безкровного напоминают: даже в самые жестокие времена оставалось место для:
- сострадания (не абстрактного, а конкретного, воплощённого в одном движении — протянуть килимок);
- памяти о добре (Безкровный не забыл имени Айши, хотя многих других своих мучителей называл «неизвестными»);
- человечности, которая не укладывается в рамки «свой — чужой».
Мы не знаем, как сложилась судьба Айши. Но две архивные записи сохранили её имя и поступок на 230 лет: сначала краткая атаманская строка «хоть голый, да утёк», а потом — подробное показание, где среди перечисления обид и лишений вдруг возникает тёплая деталь: «дала мимо ведома её хозяина один килимок».
Ниже приводим оригинальные тексты исходных документов для самостоятельного исследования.
__________________________
Дмитренко, Иван Иванович. Сборник исторических материалов по истории Кубанского казачьего войска / собр. и изд. И. И. Дмитренко. - СПб. : Тип. штаба отд. корпуса жандармов, 1896-1898. - 4 т. Т. 3 : Войско верных Черноморских казаков. 1787-1795 гг. : документы извлечены из Кубанского войскового архива. - 1896. - XL, 799 с.
Запись № 834.
Показаніе войска вѣрныхъ казаковъ Черноморскихъ полковаго хорунжаго, арміи прапорщика Семена Безкровнаго.
4 апрѣля 1793 года.
Прошлаго 792 г. ноября 3 числа, согласясь съ пріѣхавшими въ Тамань съ конной сего войска команды казаками куреней Величковскаго — Яковомъ Хоружевскимъ и сродникомъ его малолѣтнимъ казакомъ Иваномъ Леушковскаго Игнатомъ (по прозванію неизвѣстнаго) — въ товарищество для ловли звѣря, коего и договоривши я на мѣсто свое Черноморской флотиліи куреня Ивановскаго казака Федора Вербу за 10 рублей на время сего года апрѣля по 24 число, а находившагося при флотиліи непрописаннаго ни къ какому куреню малороссіянина по имени Тимофея, а прозванію неизвѣстнаго, для услуги обще съ помянутыми казаками наняли, и съ оными я, по дозволенію г-на полковника арміи примьеръ-майора Благо, на двухъ повозкахъ и тремя верховыми лошадьми, чтобы только товарищей выпроводить подъ степь за Черную Протоку, возвратиться обратно въ Тамань. И не доѣзжая до оной, на пути близъ Темрюка, догнали ѣдущаго въ конную сего войска команду полковаго есаула, отъ арміи поручика Прокопа Уманца, съ 6-ю человѣками казаками (по имени и прозванію неизвѣстными), съ коими слѣдуя по пути, при переправѣ черезъ Черную Протоку, переѣхавшіе лунтрами съ за Кубани семь человѣкъ черкесъ, пришедшіе пѣши къ нашему обозу, показывая имѣющійся въ нихъ отъ г-на генералъ-аншефа и разныхъ орденовъ кавалера Гудовича билетъ, просили помянутаго поручика Уманца, чтобы далъ имъ отъ себя для ловли звѣря по правой сторонѣ Кубани таковой же. Кой имъ, не давши билета, отослалъ отъ себя. То изъ нихъ пять поѣхали обратно тѣми лунтрами за Кубань, а два пошли внизъ по теченію Протоки къ своимъ звѣринымъ желѣзамъ. А съ прочими — Уманцемъ и всѣми помянутыми казаками — переправившись черезъ Черную Протоку, усмотрѣлъ я ѣдущихъ въ гору Кубанью двумя дубами и двумя лунтрами куреней Батуринскаго и Ирклеевскаго человѣкъ съ 30 казаковъ (по имени и прозванію неизвѣстныхъ) для рыболову въ Черной Протокѣ. Возвратясь верховою лошадью обратно и съ тѣми казаками для показанія имъ входа тѣми дубами съ Кубани въ Черную Протоку, а между тѣмъ весь нашъ обозъ отъѣхалъ отъ Протоки версты за двѣ. Отколь когда поворотился я обратно къ обозу, то выскоча изъ лѣса, состоящаго по рѣкѣ Кубани, верховою лошадью одинъ изъ тѣхъ же черкесъ, догнавши меня, спросилъ: гдѣ тотъ панъ, у коего я просилъ билетъ? Коего я отвѣчалъ: уѣхалъ впередъ, и онъ тебѣ и товарищамъ твоимъ билета не дастъ, ибо у васъ отъ генерала Гудовича таковой имѣется. Кои паки сказавши: будемъ отъ его такового билета просить, поскакалъ обратно къ Протокѣ, а я поспѣшаю своею лошадью къ обозу. И не доѣзжая до онаго за версту, догналъ меня тотъ черкесинъ съ четырьмя его товарищами черкесами, говорилъ: вмѣстѣ поѣдемъ къ помянутому поручику Уманцу просить билета. И поѣхавши со мной не болѣе двухъ сотъ саженей, какъ обозъ нашъ заѣхалъ за тамо стоящіе терновники, то первый — тотъ самый, что билета просилъ у поручика Уманцева — съ однимъ его товарищемъ схватя меня за обѣ руки, отобрали ружье и ножъ, а потомъ пришли и послѣдніе три. Возвратя мою лошадь, на коей я сидя, обратно, взявши одинъ за узду, а два меня за обѣ руки держа, четвертый сзади гонялъ плетью мою лошадь. Послѣдній же праздно вслѣдъ за мною скакалъ. И приведши меня съ лошадью къ лѣсу, называемому Черному, состоящему при рѣчкѣ Кубани, гдѣ по приказанію ихъ всталъ я съ лошади и держанъ ими былъ до вечера. По захожденіи солнца, взявши имѣющуюся у нихъ сохраненную въ островѣ лунтру, перевезя меня чрезъ Кубань на лѣвую сторону и остановясь тамо для береженія меня, изъ нихъ три человѣка, а два, переправившись съ ночи лошади черезъ Кубань по узкой лунтрѣ, привели тѣ лошади, и когда начали они ихъ сѣдлать, то караульные отобрали имѣющуюся у меня въ ваптанномъ карманѣ два портрета, даваемые за храбрость на водахъ Очаковскихъ, и денегъ два рубля серебряныхъ. Гдѣ посадивши на лошадь меня такимъ образомъ, какъ и сперва, повели ночью въ черкесское селеніе, отстоящее отъ Кубани верстъ за 12, куда за прибытіемъ отобрали у меня лошадь съ сѣдломъ, а меня по причинѣ имѣющагося кашлю напоили коровьимъ молокомъ съ перцемъ, заперли въ избу и для береженія приставили двухъ черкесъ того же селенія жителей, гдѣ и содержался я черезъ два дни, и кормленъ по два и по три раза въ день пшеничными коржами и кашею. А на третій день, когда вышли тѣ караульные изъ избы на дворъ и сѣли подъ оною, то я вполдень, вылѣзши изъ оной на другую сторону въ окошко, бѣжалъ и попалъ къ живущему съ женою черкескою поблизу той избы бѣжавшему изъ россійскихъ войскъ солдату (по имени и прозванію и котораго полку неизвѣстному) и объявилъ ему, что я войска Черноморскаго казакъ и ухваченъ за Кубанью черкесами, отъ коихъ только что бѣжалъ. Кой, смилосердясь надо мной, первое накормя меня, а потомъ повелъ къ черкесскому князю, живущему въ томъ селеніи, обнадеживая, что князь де меня отправитъ въ россійскую землю. Съ коимъ я идучи по улицѣ, усмотря меня тѣ черкесы, прибѣгши ко мнѣ, побили того солдата, а меня отъ него отняли и повели въ ту же квартиру, гдѣ содержался. А потомъ находящіеся въ караулѣ черкесы объявили мнѣ, яко тотъ солдатъ ходилъ къ помянутому князю и объявилъ обо мнѣ, а князь будто бы, призвавши изъ тѣхъ черкесъ одного престарѣлаго, приказалъ, дабы онъ съ своими товарищами меня отправилъ въ то мѣсто, гдѣ и взяли. И того жъ дни, у вечеру поздно, пришедши прописанные пять человѣкъ черкесовъ ко мнѣ въ избу, отобрали имѣющіяся у меня вещи, яко то: шубу новую черныхъ смушковъ, покрытую синимъ сукномъ; свиту желтаго тонкаго сукна; каптанъ кармазинный притертой; поясъ шелковой съ турецкою завивалою; штаны синія суконныя; съ коими хранящіяся въ карманѣ завязанные въ шелковомъ кисетѣ 75 голландскихъ червонцевъ захвачены; шапку съ чернымъ околышемъ, съ синимъ суконнымъ вершкомъ; и сапоги юфтовые. А вмѣсто всего у меня отобраннаго дали двѣ ветхихъ чекменя сѣраго простого сукна, шапку черкесскую съ бѣлымъ простого сукна вершкомъ, черевики худые. И вобразясь въ то одѣяніе реченныхъ черкесъ, по общему согласію три человѣка, посѣдлавши лошади, по приказанію коихъ я сѣлъ на отобранную у меня лошадь, поведенъ той же ночи (а куда, мнѣ неизвѣстно). И когда я вспросилъ: куда де вы меня ведете? на что они отвѣтили: на Русь. Приведя меня въ другое черкесское селеніе, въ коемъ при ночлегѣ связали мнѣ назадъ руки, а на другой день взяли во ономъ провожатаго черкесина, повезли меня въ горы къ абазинцамъ, по коимъ три дня водя для продажи, но нигдѣ никто не пожелалъ купить, потому что по имѣющейся у меня на головѣ чупринѣ узнали, что Черноморскаго войска казакъ, сказывая проводцамъ: «купимъ развѣ только, чтобъ товаръ пропалъ, ибо безъ баткáла (?) онъ не болѣе недѣли или двухъ будетъ жить и убѣжитъ восвояси». А потомъ продавцы, совѣтовавшись между собой, отрѣзавши мнѣ чуприну, обрили всю голову и, поворотясь обратно, приведши къ одному черкесу, живущему въ горахъ же хуторомъ, Магмету подъ видомъ турчина, продали за восемь штучекъ шелковой аладжи, десять бумажной вибейки и одинъ синій бумажный большой платокъ, и имѣющееся на мнѣ одѣяніе забравши, уѣхали въ свои дома. А я оставшись у того черкесина безъ всякаго одѣянія, кромѣ одной рубашки и штановъ. Наступило зимнее время, то мой покупщикъ черкесъ далъ мнѣ сшитые изъ войлока нарукавники на обѣ руки по самые плечи. Живучи у него черезъ двѣ недѣли, употреблялся по хозяйству въ разныя работы и кормленъ квашеною капустою и кашею. Сжалясь надо мной, живущая у того черкесина въ работницахъ черкеска Айша, что я безъ одѣянія отъ холода, дала мимо вѣдома ея хозяина одинъ килимокъ. А на послѣдокъ того жъ ноября 26 числа вознамѣрился къ побѣгу. Взявши тотъ килимокъ и топоръ, по обыкновенію пошелъ въ лѣсъ для выготовленія дровъ. Отколь бѣжалъ и шедши черезъ весь той день и ночь лѣсомъ, а предъ свѣтомъ пришелъ къ рѣкѣ Кубани. По утру 27 числа нарубя дерева и сдѣлавши изъ онаго плотокъ, переправившись черезъ Кубань на правую сторону, гдѣ уже опочивалъ весь той день, а въ вечеру пошелъ по дорогѣ той, какою поручикъ Уманецъ ѣхалъ, и дошедши къ урочищу Кирпилямъ, сбился съ той дороги и блудилъ того года декабря по 15 число. Прибывши я не вдаль отъ Ачуевской косы при устьѣ безъ пищи, въ крайнемъ изнуреніи, такъ что уже проговорить рѣчи не въ силахъ былъ, легъ въ камышѣ и гдѣ лежалъ черезъ пять дней. 20 числа того жъ мѣсяца идущіе изъ Ясеней въ заводъ куреня Конеловскаго казака Друвы три забродчика, сыскавши меня тамо, и дали знать по другимъ помянутаго казака Друвы забродчикамъ, кои, притягнувши ко мнѣ повозку и сложа меня на оную, привезли въ тотъ заводъ. Гдѣ побывши черезъ два дня, а на третій день отвезенъ дубами въ войсковой Чернопротоцкій рыбный заводъ. Въ ономъ и находился, пока немного отъ приключившейся черезъ вышеписанныя обстоятельства болѣзни освободился, и сего года марта 26 числа прибылъ въ Тамань и явился у полковника арміи господина примьеръ-майора Саввы Благо.
О вышереченныхъ моихъ товарищахъ, гдѣ они дѣвались, знать не могу.
Что показалъ по всей моей справедливости, въ томъ и подписалъ.
______________
Запись № 793.
Письмо Кошового Чепѣги Судьѣ Головатому.
28 генваря 1793 года. Б. кр. Ейская.
Во-первыхъ, поздравляю васъ нынѣшнимъ новымъ годомъ, желаю вамъ отъ Бога дарованія оный препроводить при ненарушимомъ здравіи и благополучіи, да и мнѣ такожде проводить. А потомъ дружески завѣряю васъ, что въ сихъ предѣлахъ по волѣ Всевышняго войско наше состоитъ благополучно; а только въ Тамани бывшею на Рождественскихъ святкахъ бурею 18 лодокъ канонерскихъ потопило, съ числа коихъ семь уже отлито, да и послѣднія, какъ пишетъ Савва Леонтьевичъ, вскорѣсти освобождены будутъ. Поврежденія же большого не предвидится, а только въ оснасткѣ подались.
Изъ числа флотскихъ старшинъ хорунжаго Безкровнаго въ плѣнъ хотяй было черкесы захватили, однако не долго имъ пользовались — хоть голый, да утекъ.
Чернопротоцкій рыболовный заводъ со всѣмъ къ нему принадлежащимъ ради войсковыхъ необходимостей въ заводчика донского казака Сильверстрова за восемь тысячъ рублей купленъ, и пять тысячъ ему отдано, а три тысячи рублей денегъ оставилъ я до настоящаго разсчета за откупную часть прошлаго 1792 года въ нашу сторону принадлежащую, которыхъ обращенія въ сю сторону я у Донского Атамана прежде того требовалъ, и на тое мнѣ отвѣчалъ нерезонно съ прещеніемъ. То отъ меня было представлено въ подробности на разсмотрѣніе господину Таврическому губернатору, и отъ сего что писано показанному Атаману, ради любопытства точную копію у сего влагаю. Семенъ Семеновичъ, за доводящіяся намъ откупныя съ Сильверстрова деньги, отъ себя графу Салтыкову еще въ прошломъ году представлялъ. Спасибо нашему батьковѣ Семену Семеновичу, на письмахъ кажется быть человѣкомъ добрымъ, что въ доказательство съ его письма копію влагаю и думаю до него ѣхать въ февралѣ мѣсяцѣ. Отъ чего не только донскіе заводчики отмѣнно стали до продажи своихъ заводовъ склоннѣйше, но даже и самъ ихъ Атаманъ посмирнѣе началъ о томъ писать и просилъ на представленіе его отъ графа Салтыкова резолюціи за вышеписанныя деньги дожидать.
Рыбы — судака, тарани — у Ейска казаки на харчь тягаютъ довольно.
Зима, слава Богу, для лошадей не очень тяжелая, подножнаго корму не покрыла.
Письмо ваше, еще въ октябрѣ писанное, я получилъ и за увѣдомленіе онымъ покорно благодарю.
Материалы по теме:
Абазия, Абадзе, Абаза: К вопросу о терминологической путанице в европейских и русских источниках XIX века