Воспоминания крестьянина села Угодич Ярославской губернии Ростовского уезда Александра Артынова (тихвинские фрагменты)

Артынов Александр Яковлевич (1813–1896).

Артынов А.Я. Воспоминания крестьянина села Угодич Ярославской губернии Ростовского уезда.

Ч. 1: Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. М. 1882. Кн. 1. С. 1–88; Кн. 3. С. 89–164.

Ч. 2: Воспоминания А.Я. Артынова, крестьянина села Угодич Ростовского уезда Ярославской губернии. М., 1884. 47 с.

Обе части (1844–1911) опубликованы ростовским краеведом и меценатом А. А. Титовым.

ГЛАВА II.

Архимандрит Апполос. — Начало учения. — Мой первый учитель. — Смерть дяди. — Другой учитель о. Николай Владимирский. — Школьная обстановка. —Самовольные отлуки и школы. — Графский камердинер Григорий Иванович. — Свадьба сестры. — Школьные товарищи. — Поездка в Белогостицкий монастырь. — Праздник 8 Июля и ярмарка. — Похищение золота и ассигнация. — Конец учения. — Архимандрит Герасим. — Пожар в селе. — Мой отъезд. — Дорога. — Погост на месте совершённого чуда св. Прокопием.

Отец каждогодно уезжал на ярмарку в г. Тихвин, которая бывает там одновременно с Ростовской. Торговал он там свежей Уральской рыбой, солёной Саратовской и огородными семенамн. Рыбными коммиссионерами были у него в Саратове: крестьяин с. Угодичь — Николай Иванов Вьюшин-Панин. а в Уральске тоже крестьянин с. Угодичь — Никита Васильев Крестьянинов-Самосваткин. После ярмарки он оставался в Тихвине огородничать на монастырских огородах Тихвинского большого монастыря. Приезжал он домой уже в декабре месяце в разные числа.

<…> После этих неприятностей наука моя в школе прекратилась, и я был обречён ехать на весну в Тихвин на огород своего отца, чтобы, как тогда выражались, «воробьёв с гороха пугать». Конец зимы прошёл для меня весело — без всяких книжных наук. Отец уехал на ярмарку в Тихвин и для меня нарочно оставил работника дер. Краснова Якимовской волости Максима Семёнова Камчатного, который и должен был меня отвезти.

В эту зиму мой отец за покупкой свежей рыбы ездил в Москву вместе с матерью, где и останавливался в Симоновом монастыре у жившего там на спокое Тихвинского архимандрита Герасима, человека весьма близкого по г. Тихвину моему отцу.

Этот архимандрит был прежде настоятелем Тихвинского большого монастыря, а в мире был известный крестьянин Абрам Гайдуков. Он был более половины своей жизни провёл между старообрядцами в «Стародубских скитах» и по строгости своей жизни, какую он вёл там, был у них много лет начальником. Соскучась такою жизнию, он оставил скиты и пошёл ходить по разным в то время известным духовным лицам. Это было в конце XVIII века. В конце концов он словом и делом убедился в прежнем заблуждении. Вскоре случай привёл его при Петербургском Митрополите Гаврииле способствовать обращению известного тогда раскольника и бывшего некогда его единомышленником крестьянина Ксенофонта: затем спустя немного времени Авраам принял иноческий образ в Новгородском Клонском монастыре под именем Герасима и, бывши там игуменом, устроил над препод. Михаилом Клонским бронзовую позолоченную раку с резным балдахином на 12-и колоннах. Из этой обители он был переведён архимандритом в Тихвинский большой монастырь. В его там бытность император Павел I с великими князьями Александром и Константином Павловичами перенёс Чудотворную икону Тихвинской Божией Матери из тёплой трапезной церкви в соборную, что совершалось после устройства там иконостасов и стенной живописи. Мастер этой прекрасной живописи был Ярославский уроженец Шустов. В память этого события академиком Шебуевым[1] написана на холсте масляными красками большая картина длиною в 5 аршин, а вышиною в 4 аршина, изображающая момент, когда император Павел I с великим князем Александром Павловичем несли икону, спускаясь по высокой и широкой лестнице, ведущей в эту церковь. Церковь эта устроена над старыми монастырскими погребами. Бесчисленное множество народа, большею частью местные граждане, на картине писаны с натуры; оба пола в национальных современных костюмах.

Герасимом же построены на большой Богородской улице монастырские богадельни; это очень большой корпус, а возле него великолепные каменные ворота, в которые отлиты чугунные, прорезные, полукруглые двери с вензелем императрицы Екатерины II, пожертвованные из зимнего дворца; эти ворота длиною и шириною по три сажени, весом же в несколько сот пуд. Они стоят всегда растворённые. Затем им же сделаны каменные монастырские конюшни. Начатая постройка по приказу Императора Павла Петровича — настоящая монастырская ограда — была закончена уже Императором Александром I. Этот же архимандрит Герасим отлил колокол в 1000 пуд. По старости лет он удалился на спокой в Московский Симонов монастырь, но до самой смерти он каждогодно ездил потом молиться иконе Тихвинской Божией Матери. В один такой его приезд, в 1823 г., посетил обитель эту Император Александр I, и ему архимандрит Герасим показывал написанную Шебуевым картину. Император остался очень этим доволен; настоятелем же обители был в то время архимандрит Самуил.

<…> В половине марта 1822 г. отправили меня в Тихвин с работником Максимом и его сыном Николаем. Весна стала уже открываться; с трудом столбовой дорогой доехали на санях до г. Устюжны Новгородской губернии; там посоветовали уже ехать просёлочными дорогами. <…>

Глава III.

Приезд в г. Тихвин. — Первый подарок мне, сделанный старцем Мартирием. — Отпуск Мартириевой муки. — Часовой мастер Савостин. — Иеромонах Амфилохий. — Образной старец Мартирий. — Его монастырская жизнь и подвиги. — Обычаи Тихвинских горожан. — Приезд в Тихвинский монастырь Грузинской царевны. — Грузинская царевна сестра Мартирия.

Приезд мой в г. Тихвин был апреля 1: через два дня, в воскресенье, отец водил меня к благословению архимандрита Самуила и образному иеромонаху Мартирию. О. архимандрит по расположению к моему отцу обласкал меня, а Мартирий дал мне небольшой деревянный судок, наполненный вареньем. Тут жизнь моя пошла, что называется, припеваючи. На первых порах отец мой поручил мне раздавать «мартириеву муку». Эта должность была по мне. Она состояла в том, что приходящему или приходящей от Мартирия с лоскутком серой обёрточной бумаги непременно с красной сургучной Мартириевой печатью я, не спрашивая, кто податель и отколе, отпускал пуд муки; если же на бумаге было две печати, то отпускалось два пуда, а если три, то отпускалось три пуда. Операция эта производилась почти ежедневно. Получаемые записки с печатями Мартирий приказывал тотчас же истреблять, не требуя в раздаче муки никакого отчёта; он приказывал только сказывать ему, когда мука будет подходить к концу, и эта обязанность лежала тоже на мне. Бывало, увидишь, что муки остаётся уже последний куль, и идёшь сказать Мартирию, что муки остаётся столько-то; за эту весть мне всегда бывали подарки, заключавшиеся или в конфектах, или фруктах.

У Тихвинских знаменитых граждан было в обычае рассылать родным и знакомым пироги с маком. Такие пироги приносили и Мартирию. Он никогда сам их не употреблял, а раздавал кому знал. Часто давал такие пироги и мне. После моего извещения о муке, бывало, не успеешь придти на огород, как уже из какого-нибудь лабаза везут к нам шесть кулей ржаной муки. Зимой, в наше отсутствие из Тихвина, эту муку раздавала наша экономка, старуха Прасковья; тогда она была полная хозяйка на огороде. Источник, откуда проистекала такая раздача муки и другого чего, был неизвестен; ни один лабазник никому не сказывал, — платил ли Мартирий за муку деньги, или нет. Так крепко хранили торговцы эту заветную тайну… Теперь уместно сказать и о Мартирии, кто он был? О нём я неоднократно слыхал рассказы моего отца своим близким в с. Угодичах. Отец мой, между прочим, был весьма близок к настоятелю обители св. Иакова, епископа Ростовского, архимандриту Апполинарию Пулашкину1. (1Архимапдрит этот был настоятелем Ростовскаго Яковлевскаго монастыря, с 1806 года по 1818 г.) В одно время, в бытность в гостях у этого архимандрита, у них зашла речь о башенных часах. Архимандриту хотелось устроить в своём монастыре колокольные часы, но он не мог приискать для этого благонадёжного и хорошего мастера. Мой отец рекомендовал ему часового мастера родом из г. Серпухова, Дмитрия Иванова Савостина, проживавшего тогда в г. Тихвине. Этому Савостину привелось делать такие часы в Тихвинском большом монастыре. Он сделал их весьма прочные и верные, бившие в колокола минуты, четверти и часы. Они каждую четверть часа выигрывали на подобранных колоколах следующие куранты: «Кто-то может убежати смертный час: ни царь, ни князь, ни воин, ни пастух». Для механизма этих часов ниже колоколов мастер сделал привод, которым приводились в движение часовая и минутная стрелки на циферблате.

Архимандрит Апполинарий весьма был рад такому указанию и просил отца вызвать мастера к нему, сказав при этом свои условия. Когда отец мой приехал в своё время огородничать в г. Тихвине, то там условился с Савостиным об устройстве подобных Тихвинским часам и в обители св. Иакова.

<…> Когда устраивались часы в обители св. Иакова, в это время пришёл странник молодой человек, родом грузин, по имени Пётр Егоров, судя по пачпорту из простолюдинов. Он испросил позволение у архимандрита Апполинария остаться на несколько времени и послужить в обители для братии. Это было ему позволено. Обитель и братия расположили этого странника поступить тут в иночество. Он постригся под именем Мартирия. По расположению к нему настоятеля новый инок Мартирий был определён под начало к известному по строгости и святости жизни гробовому старцу Амфилохию2. (2 Иеромонах Амфилохий, в мире Андрей, был уроженец г. Ростова, сын священника прихода св. Иоанна милостиваго, Дед его был священником с. Поречья-Рыбнаго, рукоположенный св. Димитрием митрополитом Московским. <…>) От хорошего учителя произошёл и хороший ученик.

Под рукою Амфилохия Мартирий проходил послушанием все монастырские должности ревностно и усердно, чем и заслужил себе любовь наставника, внимание настоятеля и искреннее уважение братии, неусыпно служа оной. Случай подружил его с сыном часового мастера, молодым человеком и сверстником по летам, тоже иноком. Беседы товарищей касались обителей и их уставов. Савостин превозносил до небес обитель и братию Тихвинского большого монастыря и вместе с тем рассказывал о бесчисленном стечении поклонников в обители к иконе Тихвинской Божией Матери.

Верующие туда стекались из всех концов России, а в особенности из Питера. Последнее ли или другое какое призвание возродило у Мартирия мысль посетить Тихвинскую обитель. Попрося благословения у архимандрита Апполинария и у своего наставника старца Амфилохия, он пошёл с посохом в руке в г. Тихвин и там в обители Тихвинской, испросил благословение у настоятеля, Архимандрита Герасима, послужить для братии.

Архимандрит принял его и поручил под начало известному своею жизнию монастырскому казначею, иеромонаху Флавиану3. (3 Иеромонах Флавиан был родом Петербургский купец, ближайший родственник знаменитому Петербургскому купцу и лесному торговцу Федулу Громову. У Флавиана меньший брат Даниил был послушником у Мартирия «образнаго старца» и в этом звании уехал с Мартирием в Филиппо-Ирабскую

пустынь, где оба они и кончили жизнь.) Мартирий проходил и здесь послушание с великим усердием, смирением и кротостию, начиная с кочегара на монастырской кухне и пивоварне; он был дровоколом, водовозом, хлебодаром и наконец уже при настоятеле Самуиле, Мартирий посвящён был в иеромонаха и определён в должность «старца образнаго».

В этой новой должности Мартирий был замечателен по строгости своей жизни, во всём подражая бывшему своему наставнику Амфилохию. Около двадцати лет Мартирий был на этой службе и не выходил никуда за монастырские ворота. При этом он был замечательный постник; даже послушник его Даниил видел одно только сухоядение, да и то весьма умеренное. Келья его была небольшая со сводами, о два окна, и находилась в нижнем этаже, в средине северного корпуса, по левую сторону, близ соборного храма обители. Постель была самая жёсткая, едва ли не голые доски под чистым покрывалом, подушка круглая в чистой белой полотняной наволочке. Одни говорили, что это обрубок дерева; другие, что подушка эта была набита песком. Такой жизнию Мартирий заслужил всеобщее уважение и любовь не только от настоятеля и братии, но и от приходящих со всех сторон богомольцев.

Одежда Мартирия зимою и летом заключалась в одном подряснике из грубой и толстой крашенины и на такой же подкладке, надетом на рубашку, и в обыкновенном поношенном клобуке. Мантию иеромонаха он надевал весьма редко; другой одежды он никакой не имел, несмотря на то, что соборная церковь в Тихвинском монастыре очень холодна, служба же его при иконе была постоянная. Во время жестоких морозов он иногда позволял себе носить серые валеные сапоги. Мне случалось ходить к нему от моего отца за разменом медных денег на 25 и более рублей. Мартирий в ту же минуту рассыплет, бывало, по каменным приступкам, устроенным перед иконою Богоматери, мешки медных денег более по-тогдашнему Екатерининские пятаки и начнёт их весьма скоро насчитывать. Это он делал невзирая на жестокий мороз не только моему отцу, но всякому кто бы ни попросил. На зимнюю одежду Мартирия век удивлялись, и я сам часто слыхал от других, что только один тонкий без ваты подрясник греет постного и сухого Мартирия.

Продажа свеч у иконы Богоматери была весьма большая, но он никогда не требовал для этого себе помощника, а исправлял всё сам. По примеру нашего св. Леонтия епископа Ростовского, Мартирий приучил детей ходить из города в монастырь за обедню. Бывало среди самой жаркой игры с товарищами, услышишь благовест к монастырской обедне и только сделаешь им предложение идти к Мартирию за обедню, как все толпой отправлялись туда. Относительно костюмов мы не стеснялись, ходили босиком и в одних рубашках. После обедни, по обычаю обители, все бывшие в церкви, большие и малые, шли прикладываться к иконе Богоматери; тут Мартирию предстояла новая служба, впрочем уже произвольная: он прикладывал сам всех детей к иконе Богоматери, так как образ был поставлен довольно высоко, и после этого он одарял всех нас гостинцами (вместо кутьи св. Леонтия), а мне часто приходилось получать от него в это время апельсины, груши, баргамоты, яблоки, а иногда винные ягоды, французский чернослив или конфекты.

Прошло с тех пор уже шестьдесят лет. Не знаю, не нарушился ли теперь обычай, бывший тогда в г. Тихвине у женского пола ходить днём, между обедней и вечерней, для поклонения иконе Богоматери. Это поставляла себе каждая гражданка в непременную обязанность; больше, разумеется, это делалось для того, чтобы сходить в монастырь людей посмотреть и себя показать. В эти часы церковь была заперта, а против иконы Богоматери, в западной стене собора была устроена полукруглая большая арка в виде паперти с железною неподвижною и проходною решёткою. На этом месте во весь сказанный промежуток времени паперть была полна женским полом, большею частию в хороших нарядах; каждая придёт, помолится, посмотрит на других, встретит родную, соседку или близко знакомую, поговорят и идут или по домам, или в гости, «Быть у Богоматери», как об этом тогда говорилось, в хорошую погоду служило для женщин вместо прогулки и в этом обычае было мало истинно религиозного.

Однажды разнёсся слух, что о. архимандрит получил из Петербурга от митрополита уведомление, что на праздник Тихвинской Богоматери прибудет в обитель на особом судне Грузинская Царевна Нина Егоровна со свитою для богомолья. Это известие крайне смутило образного иеромонаха Мартирия, так что не будь письменного неоспоримого уведомления митрополита, он бы ни за что не поверил. Но вот праздник приближался. Народ стал тысячами стекаться отовсюду в обитель; многие приходили за несколько сот вёрст. Мартирий стал растерян и смущён, что заметно бросалось в глаза всем; на болезнь он не жаловался, а о причине видимой перемены не ответил даже и настоятелю.

В полдни 25 июня «Трешкот», судно особого устройства, крытое, с палубой и каютами, пристало к самой обители и из него вышла Грузинская Царевна со свитою. Архимандрит с братиею встретил её торжественно и отвёл ей для помещения особый корпус, называемый митрополичьим; в нём останавливались Высочайшие особы, Митрополит и прочие высокопоставленнные власти. Отдохнувши немного, Царевна пожелала после малого повечерия и до всенощного бдения отслужить молебен, который соборне и торжественно отправлял сам о. архимандрит со всею братиею. В это время образному старцу Мартирию волей-неволей должно было стоять в мантии у иконы Богоматери, и благословлять богомольцев всякого звания, желавших его благословенья. После молебного пения Царевна пошла приложиться к иконе, потом, смиренно повинуясь обычаю богомольцев; обратилась за принятием благословения и к Мартирию. Взглянув на него, она громко вскрикнула: «Брат Пётр? Тебя ли я вижу!» и с этим словом и со слезами, как бы забывшись, крепко сжала его в своих объятиях. Долго в таком положении стояли брат и сестра. О. архимандрит, братия и тысячи народа были свидетелями этого свидания брата и сестры. Только тут узнали, кто такой был образной монах Мартирий и иочему он один и был в такой перемене перед её приездом и один только не желал приезда Царицы.

Впрочем и после этого события Мартирий не изменил смиренную и подвижническую жизнь, а ещё более смирял себя и убегал славы, прогремевшей о нём после этого события. Между тем, прилив богомольцев к Богоматери всё удвоивался. Всякий богомолец старался только подать лепту свою на свечку и на масло иконе непременно в руки Мартирия и принять от него благословенье, и за тысячу вёрст богомольцы сказывали, что подали на свечу и масло самому Мартирию и приняли от него благословенье. Вот каков был Мартирий в первый приезд мой в г. Тихвин!

ГЛАВА IV.

Николо-Беседный монастырь. — Два деревянных креста. — Учитель Никита Кондратьевич, товарищ Егор. — Дымский Антониев монастырь. — Обычай купаться в монастырском пруде. — В гостях у о. архимандрита. — Забавы добродушных иноков. — Второй приезд Грузинской Царевны. — Закладка придела. — Чудный камень, надпись. Рассказы оо. Флавиана и Нила, пиоварение в Угодичах. — Рождественские праздники и свадьбы. — Век нынешний и век минувший. — Свищ и жабиха. — Старые барские слуга. — Диспут о построении г. Тулы.

Мая 9-го, в день святителя Николая, отец мой поехал в Николо-Беседный монастырь к строителю этой обители, иеромонаху Анастасию, взяв с собой и меня. Монастырь этот стоит на восток от г. Тихвина, в расстоянии четырёх вёрст, на большой столбовой дороге из города Тихвина в город Устюг. Когда мы приехали, то у строителя было немало гостей, в том числе и архимандрит Самуил; было также несколько человек и из купечества. Монастырь состоял в зависимости от Тихвинского большого монастыря. За трапезой между гостями зашла речь о начале этой обители, устроенной по поводу явления на этом месте Божией Матери со святителем Николаем. Здесь Божия Матерь беседовала на колоде, или упавшей сосне, а перед ней стоял святитель Николай. Это видел тогда один благочестивый причетник из недальнего, тут бывшего погоста. Этому же причетнику Божия Матерь в видении повелела потом сходить в город и сказать попам, чтобы они над построенною деревянною церковию на месте явления её на болоте «Таборы» не ставили бы железных крестов, но ставили бы деревянные, в противном случае она сим будет прогневлена.

Попы причетнику не поверили и уже готовый железный крест велели мастеру поставить над главой. Едва принялся мастер ставить крест, как сильная буря мастера и с крестом унесла за три версты.

Тут вмешались в разговор несколько купцов; один из них Иван Тимофеевич Бередников[2] высказал, что на его полянке, где он сеет хлеб для своего продовольствия, находящейся в трёх верстах от города, стоит большой деревянный крест под шатровою крышею на четырёх столбах. На этом месте и был поставлен мастером невредимо, унесённый бурею вместе с железным крестом. Купец Максим Иванович Калашников сказывал о таком же кресте и на его полянке, только по какому случаю был поставлен этот крест — я теперь рассказа не припомню, а должно быть чудо было замечательное, потому что долго тогда об этом говорили. Наконец, Григорий Иванович Парихин и тот сказывал, что и на его полянке, близкой к городу, стоит тоже подобный крест. Поставлен он потому, что на этом месте было какое-то чудо с Грозным царём, когда он приехал на поклонение Божией Матери в Тихвине. Кажется, тут что-то сделал с ним юродивый, или какой-то блаженный, но что именно сделал, — опять я запамятовал.

По приезде моём в Тихвин поел Пасхи, отец уже не заставил меня, как говорили прежде, «гонять воробьёв с гороха», которого он садил весьма много для продажи зелёными стручками. Он отдал меня учиться к учителю духовного училища Никите Кондратьевичу Пашеозерскому, и я учился у него письму и чтению, кроме часовника и псалтири, которые и читал хорошо.

Духовное училище помещалось в одном из корпусов монастырских зданий и при нём жили многие и ученики. Я учился на квартире, занимаемой учителем т. Пашеозёрским в том же монастыре. Не знаю, случайно ли или по замечанию учителя о моих наклонностях, он учил меня более всего русской истории.

История меня заняла и учитель стал давать мне читать книгу русской истории более пространную. Тут-то я встретил имена исторических деятелей, о которых я слыхал и в с. Угодичах от Григорья Ильина, или Ивана Алексеевича Быкова. На дому учителя со мной учился сын какого-то причетника по имени Егор; он был с дивными способностями, но большой шалун. Учитель при уходе своём в класс на известное время, часто привязывал его за ногу к столу медной цепью. Егор заданный урок всегда приготовлял задолго до прихода из класса учителя. Во время публичного экзамена, на котором присутствовал председателем архимандрит Самуил, Егор вышел первым учеником и, хотя летами был молод, но не в пример прочим отправлен был в Новгородскую Семинарию, и более о нём я ничего не знаю; любовь же к истории с того времени стала быть господствующею моею страстию; я остался ей верен и до сего времени.

Но вот стал приближаться и праздник Тихвинской Богоматери. В начале июня Мартирий помимо моего родителя одел меня, как говорится, с ног до головы; он сделал мне бельё, сапоги, брюки, жилет, сюртук, или как тогда звали, — сибирку, и высокий, четырёхугольный малинового бархата картуз.

В Иванов день, перед Тихвинской, бывает праздник и ярмарка в Дымском Антониевом монастыре, находящемся на юго-восток от Тихвина на расстоянии 15 вёрст: тогда строителем в нём был иеромонах Мельхиседек; обитель эта находилась также в зависимости от Тихвинского большого монастыря. В монастыре этом, как я помню, была одна каменная соборная церковь, в которой под спудом почивают мощи препод. Антония Дымского; при гробнице его находится кругловерхая кованая железная шляпа с широкими полями; в этой шляпе, по преданию, святой копал будто-бы находящееся там озеро, которое имеет крепкий песчаный грунт и чистую прозрачную воду. Озеро или пруд имеет пространство около квадратной версты и окружено лесом. По принятому обычаю и заповеди преподобного, ни один богомолец, желающий посетить обитель, будь то мущина или женщина, не искупавшись в озере, не входит в обитель. Это исполняют все с великом охотой и каждый потом чувствует себя гораздо свежее. Бывали случаи, что многие больные, искупавшись в озере, выходили из него совсем здоровыми. Для богатых и знатных посетителей устроены прочные деревянные купальни, которые во время зимы отапливаются; простолюдины же купаются прямо с берега и при том мущины и женщины не в далёком друг от друга расстоянии. В этот приезд наш праздник и ярмарка были в полном разгаре; в озере купалось бесчисленное множество народа обоих полов, это и по моим летам показалось мне странным. Отец мой, выкупавшись со мною наряду с другими, т. е. раздеваясь на берегу озера, повёл меня в монастырь. Монастырь был окружён деревянной оградой с такими же башнями; тёплая церковь и настоятельские кельи были тоже деревянными. Приложившись к гробнице преподобного, отец надел на меня шляпу святого и, поддерживая её, заставлял меня в ней молиться; шляпа показалась мне весьма тяжёлою. Обедню служил архимандрит Самуил. После обедни мы были за трапезой у строителя: там, кроме архимандрита и нескольких сослуживцев его, иеромонахов, посторонних, кроме нас, никого не было. После трапезы монахи ушли, и остались только архимандрит Самуил, строитель Никандр и мой отец. После сытной трапезы и обильного возлияния вина старцы, будучи в полном цвете лет и оба толстые, смотрели из окна поочерёдно в большую зрительную трубу и, как теперь помню, смотря в трубку, они много и весело над чем-то смеялись; озеро лежало на юг от обители на несколько сот сажен: к вечеру отец мой и архимандрит уехали в город.

В это время моему отцу пришёл срок получать деньги со строителя Мельхиседека за саратовскую и уральскую рыбу, отпущенную для обители во время Тихвинской ярмарки. Таких обителей, в которые мой отец поставлял рыбу, было пять: Тихвинский большой монастырь, Мартириев Зеленецкий, Николаевский-Беседный, Антониев Дымский и Введенский девичий в г. Тихвине. Помню я, что для отпуска этой рыбы в обители отец мой имел особую книгу, у которой все листы состояли из гербовой бумаги; в этой книге монахи и расписывались в приём рыбы, равно расписывался там и отец мой в получении денег. Из Уральска с рыбным товаром нам присылали также и свежей икры в нескольких различной величины бочоночках, которыми отец и дарил как настоятелей обителей, так и других лиц, в том числе и образ ного старца Мартирия. По словам моего отца, Мартирий, впрочем, не пользовался згим лакомством, а раздавал всё тем из братии, которых он знал.

Накануне 26-го июня приехала к Мартирию сестра его, Грузинская Царевна Нина Егоровна с несколькими своими родными; она опять остановилась в тех же кельях; насколько я помню, царица Нина была средних лет, старше Мартирия, выше его ростом и мужественнее. Все приехавшие с ней весьма походили друг на друга: с смуглыми продолговатыми лицами, чёрными волосами и глазами и большими носами. Какого фасона была их одежда, — я не припомню, но не забыл, что она у всех была однообразна и ослепительной белизны; волосы женщин были покрыты длинными белыми покрывалами, на лбу же было что-то блестящее в виде небольшого кокошника или жемчужной «поднизи», какие тогда носили тихвинская щеголихи.

На третий день проезда Царицы Мартирий водил к ней и меня; он что-то долго разговаривал обо мне на грузинском языке; после этого Мартирий из другого покоя принёс ей маленький детский самоварчик, который она и подарила мне на память; этот подарок сохраняется у меня и в настоящее время в целости. В детстве я часто грел его, а теперь иногда греют его мои внучата. Воды в него уходит всего шесть чашек; этот самоварчик тульской работы, мастера Прокофья Суровцева.

Двадцатого августа была закладка придела по правую сторону соборного алтаря во имя св. пророка Самуила. Весь юго-восточный церковный угол был основан на одном камне огромной величины, сероватого цвета и четырёхугольной формы. Этот камень приплыл к монастырю на льдине в апреле 1820 года. Льдина была не толстая и немного более камня. Когда сняли со льдины камень, то под ним оказалась небольшая зелёная свежая травка. Камень этот прошёл в самое большое половодье реки и сквозь быстрое, похожее на водопад, стремление воды в шлюзе. Никто не видал, как он остановился на реке у спуска для бранья воды, близ северо-восточной монастырской башни. Камень тут некоторое время вертелся на льдине: двенадцать лошадей, в том числе и лошадь моего отца, едва могли его снять со льдины и втащить на берег; как только его втащили, льдина тотчас же распалась на части и осталась одна трава, которую народ тотчас же разобрал на память об этом чуде. Долго хранилась эта трава у нас в доме. По надписи, высеченной на камне, вероятно, можно видеть его в обители и в настоящее время, надпись эта была следующая: «Камень его же небрегоша, зиждущий, сей бысть во главу угла». Пс. 117. ст. 22.

В именины моего отца, 9-го октября, посетил его сначала архимандрит Самуил, а потом пришла вся братия и городское соборное духовенство; в это время казначей иеромонах Флавиан и соборный священник о. Нил рассказали каждый но чудному происшествию. Иеромонах Флавиан рассказал о себе следующее: когда он находился ещё новоначальным послушником в обители Валаамской, на Ладожском озере, то туда был прислан под строгий настоятельский надзор по Высочайшему повелению Императора Павла, какой-то учёный магик, который будто бы сказал Императору, когда и как он умрёт. Настоятель отвёл узнику самый мрачный и во всей обители самый крепкий со сводами каземат, куда и свет дневной проникал лишь сквозь узкое и длинное верхнее окно с крепкою железною решёткою. В темнице не было ни стола, ни стула, ни койки, были лишь каменный пол да голые стены и доска. Для прислуги к нему был приставлен этот Флавиан, который и жил в маленькой прихожей, перед дверьми узника. Флавиан сказывал, что едва узник станет углём писать на стене, выводя круги и становя какие-то знаки, как у него тотчас же явится стол с письменным прибором, стул, кровать и всевозможное кушанье. Сколько раз у него всё это ни обирали, всё это на утро появлялось вновь. На бумаге он писал тоже одни круги и ставил какие-то знаки или буквы, которые даже академия наук не могла определить. В шутку он говорил Флавиану, что он-де узник произвольный и если захочет свободы, то лишь напишет на стене корабль, — в нём уплывёт, напишет коня — на нём уедет; наука эта, как говорил Флавиану узник, называется «Гог и Магог», и что настанет время — будут многие знать её. В одно прекрасное утро узника в каземате не нашли, несмотря на то, что двери каземата запер и запечатал сам настоятель; притом же по обыкновенно во всю эту ночь в прихожей каземата и у окна была неусыпная и сменная стража. Хорошо было бы узнать, не осталось ли какого-либо воспоминания, или записи, на Валааме о таком узнике магике, которому со страхом и трепетом служил Флавиан; исполняя возложеное на него послушание, тем более, что, по рассказу Флавиана, узник оставил на стене надпись, нацарапанную чем-то острым и довольно глубоко: «Не умру, но жив буду и повем дела Господни».

Другой рассказ был соборного священника о. Нила. Священник этот был лет около сорока, молодолиц, красив плотный, высокого роста и страшный силач. Раз, в день тезоименитства игуменьи Таисии, — настоятельницы Тихвинского Введенского монастыря, приглашён он был на служение; в это время в монастыре уже много годов жила монахиня (имя её я забыл). которую все почитали за святую; жизнь она вела очень строгую, большую часть времени проводила в церкви и часто приобщалась св. таин; сказывала прошлое и самое тайное вопрошающим её, притом таким лицам, которых она даже в первый раз видела. У кого было сомнение об отсутствующем родственнике, или не было от него долго никакого известия, она несмотря на то, что этот отсутствующий был за тысячу вёрст, скажет весьма верно: здоров ли он, или болен; мало того, она сказывала даже, что это лицо в данное время делает. При такой дивной обстановке святая мать была как у игумении Таисии, так и у всей обители, и у всех знавших её горожан в великом уважении. Раз как-то по окончании обедни святая монахиня в испуге посылает штатных служителей не пускать в обитель идущую странницу, указав при этом самый вид и одежду этой грядущей странницы. Не успели ещё посланные исполнить этого приказания, как странница вошла уже в монастырь; тут наша святая почти взбесилась; кричала и не велела пускать странницу в церковь, но этого сделать опять не успели, и странница уже вошла в церковь. Вошедшая была монахиня средних лет, высокого роста и, по-видимому, самой постной жизни. Увидев её, наша святая стала бегать по церкви и кричать таким голосом, какого у ней никогда не бывало, да и быть не могло; стала при этом поносить странницу непристойными словами, которые слышать и не в обители было бы весьма зазорно.

Все, бывшие в церкви, пришли в великий страх; пришедшая же странница приказывает схватить святую монахиню, как неприлично ругающуюся в храме. Сторожа и штатные служители, подкрепляемые некоторыми богомольцами, стали уже брать, но сила нашей святой была неестественная; однако, с помощью о. Нила, им удалось святую повалить на пол и так держать её. Впрочем, держать святую было очень трудно, она всех держащих с силой поднимала кверху и билась жестоко; но вот пришедшая странная сделала над нею в воздухе крёстные знамения и велела о. Нилу расстегнуть опоясывающий её ремень и положить на громко и безобразно кричащую и барахтающуюся монахиню. О. Нил дрожащими руками едва расстегнул у пришедшей ремень и положил его, как было приказано, как после этого наша святая не пошевелилась и вдруг перестала кричать; только, выпуча глаза, она страшно глядела и вдруг громко и пронзительно свистнула и выпустила изо рта густой клуб дыма, странная же взяла клуб этот рукою и крестом проводила в двери вон из церкви, испуганным же зрителям и зрительницам сказала, что теперь всё кончено. Святая наша лежала на полу, как мёртвая; странная велела отнести её в келью, потом поздравила игумению Таисию со днём её ангела, а рассказчика о. Нила поздравила с новорождённой дочерью, которую велела назвать своим именем «Ксенией». После этого, бывши у игуменьи за трапезой, сказала, что она пришла издалека только за тем, чтобы выгнать из сестры пытливого духа, который уже больше не возвратится; простясь потом со всеми, ушла неизвестно куда. У о. Нила точно в то самое время, когда странная поздравила его, родилась дочь; монашенка же, исцелённая пришедшей, во время этого рассказа о. Нила была ещё жива. Настало время ехать моему отцу в Ростов; он собрался вместе со мной и мы поехали в повозке, запряжённой парой; кучером был Тихвинский мещанин Савва Аникеев Субботин. В день отъезда отец и я ходили прощаться с архимандритом Самуилом и с Мартирием. Мартирий при расставаньи дал отцу что-то мягкое и довольно немалое объёмом, завёрнутое в бумагу, мне же подарил детскую чернильницу и песочницу на круглом деревянном поддонке, обложенном по бокам бронзой, Я и в настоящее время всегда пишу из этой чернильницы. Отец мой, придя на огород, развернул подарок Мартириев и нашёл тонкую полотняную, новую и длинную монашескую рубаху, шёлковый пояс с молитвой, нитяные чулки и мущинские большие башмаки; этот подарок он привёз в с. Угодичи, как и я свою чернильницу и самовар.

<…> Говоря о спорах, не могу умолчать о следующем событии, бывшем, кажется, в Тихвине в этом же году. Раз в присутствии моего отца быт духовный диспут у именитых купцов тихвинских, Ивана Григорьевича Климова и Петра Львовича Орлова, закоренелых староверов, с иеромонахом и казначеем Тихвинского монастыря Флавианом. Между прочим купцы завели речь о существовании города Тулы во времена пророка Давида и будто царь Давид в псалме 10, ст. 2 сказал «уготоваша стрелы в Туле». Все доводы иеромонаха Флавиана остались тщетны; напрасно он доказывал, что это говорится вовсе не о гор. Туле; город этот при Давиде не существовал, и Флавиан сказал им, когда, как и кем этот город основан, но русских богословов это не удивило. В словах Давида они не допускали иного смысла и утверждали, что с того самого времени в Туле делают ныне, хотя не стрелы, которыми прежде стреляли, а «пищали», которыми тоже стреляют. Диспут этот случился, кажется, в ярмарку, при покупке свежей уральской рыбы в кладовой моего отца, где она хранилась.

ГЛАВА V.

Великий колдун Кузьма Грач. — Знахарь XVIII в. — Легенда о селе Сулости. — Сулоцкий дьякон. — Крещенский храмовой праздник в Угодичах. — Воспоминание о В. К. Василии Ивановиче Тёмном. — Болезнь смерть моего отца. — Зять преемник моего отца по огороду. — Пожар в Тихвине. — Помощь погорельцам, сделанная Императором Александром I. — История с тихвинским городским головой. — Посещение Тихвина Имп. Александром I. — Царицыно озеро. — Царица Колтовская. Её могила. — Место дома боярина Василия Колтовского. — Сказочник гвардейский инвалид Яков Питерец. — Книга Мартирия и его письма. — Ларионова мельница.

<…> По смерти отца я остался единственный его наследник; мне было тогда 10 лет; составилась по малолетству домашняя опека из двух сватов отца, купца Василья Афанасьева Малышева и Андрея Гаврилова Грачёва; привели в известность оставшийся капитал и положили в Петербурге в опекунский совет до моего совершеннолетия; из этих денег положили для поминовения по 300 руб. сер. в Богоявленскую и Николаевскую церкви на вечные времена с тем, чтобы из процентов каждый причт получал каждогодно по 12 р., а 3 р. с. получал бы на потребу церковную староста. После этого опекуны повели речь о г. Тихвине. Кому и как там управлять огородами? Мать моя в этом деле была неопытна. У зятя Грачёва был свой огород в Питере; зять Ростовский, Гаврила Васильев Малышев, был уже с отцом моим по три года в Тихвине, и моя мать, по своему расположению к этому Ростовскому зятю, отдала ему всё огородное заведение; она выговорила впрочем, чтоб он занялся моим воспитанием. Когда нужно было ехать в Тихвин на ярмарку, то отправились: мать моя, зять Гаврила и я; дома же была оставлена старшая сестра моя Марья, — жена Гаврилы Малышева, с двумя работницами, так что опущения в хозяйстве не было нисколько.

В Тихвине все знавшие отца, мать мою приняли вместо его и весьма сожалели о потере мужа. Зять наш стал править делом после отца полновластно, а выручаемые за товар деньги получал себе и посылал их по требованию своего отца в Ростов.

Жизнь свою я тогда проводил весело и беззаботно и любимым моим товарищем был меньшой сын мещанина Ивана Колтовского, по имени тоже Иван. Семейство это было бедное и многолюдное; старик Колтовский нередко сказывал мне, что в Введенском девичьем монастыре погребена царица Колтовская, супруга Царя Иоанна Грозного, которая была сродни ему, как происшедшая от его предка Колтавского.

Тихвинские жители день всех святых празднуют очень торжественно; из Тихвинского большого монастыря бывает крестный ход в церковь Всех Святых, стоящую на правом берегу р. Тихвинки против большого монастыря. По преданию, на этом месте сошла на землю с воздуха икона Тихвинской Богоматери. Эта церковь принадлежит монастырю. Когда мы шли уже обратно с крестным ходом, случился в городе, на Богородской улице, сильный пожар, истребивший около 60 домов. Бедствие было ужасно.

Вскоре на вспоможение погорельцам от Императора Александра I-го на имя городского головы, Василья Ивановича Овинского было прислано 60 тыс. серебрянных рублей; курс рубля тогда состоял в обращении 3 р. 80 к. ассигн., но этот курс вскоре упал до 3 руб. 60 коп. Деньги эти все были розданы по принадлежности погорельцам. В непродолжительном после этого времени с городским главой случилось следующее событие; тогда низшие чины городской полиции состояли из граждан, они отправляли эту повинность натурою. Частные и квартальные и прочие чины были тоже от купечества и мещанства. Из числа сих один квартальный чем-то провинился пред градским главой Овинским; голова посадил его в городническое правление под арест. Брат арестанта пошёл просить градского главу простить брата и выпустить из-под ареста; тот отозвался, что это зависит теперь не от него, а от секретаря городнического правления Петра Захарыча, тогдашнего воротилы всего города; тот пошёл к секретарю, который отозвался, что он тут не при чём: голова-де посадил, голова пусть и выпустит. Ходатай пошёл опять к голове, тот опять почему-то стал уклоняться, и вот у просителя произошёл крупный разговор с головой, и в горячности проситель назвал голову Государевым вором. Это голове показалось невыносимо обидно; он велел укорителя взять в Городническое правление, и там стали снимать с него допрос; обвиняемый от своих слов не отрекался и потребовал, чтобы показание своё в книге допросов дали ему написать самому; это ему дозволили.

Он в казённой шнуровой книге написал, что градский глава, получивши Монаршую милость погорельцам, серебряный рубль считал за 3 р. 60 к., а раздавал по 3 р. 80 к. и потому он желает знать, кому поступил остаток в 20 к. с. от каждого рубля? Все присутствующие в думе, прочитав это, пришли в великое смущение, но «что писано пером, того не вырубишь топором». Началось дело. Из Новгорода была назначена следственная комиссия; доносчик остался прав, а градского голову, мущину рослого, дюжего и красивого, в одно прекрасное утро нашли на постели мёртвого с признаком приёма сильного яда. Этим судебное дело и кончилось.

В августе, не помню которого числа, приехал в Тихвин Император Александр Павлович, подъехал он в коляске вместе с гр. Аракчеевым прямо к Тихвинскому монастырю. Это было в полдни. Народа в монастыре толпилось множество, в числе мальчишек зевак был и я. Государь подъехал ко вторым святым воротам с западной стороны, над которыми Царём Феодором Иоанновичем построена небольшая церковь св. Феодора Стратилата. Подле этой церкви, к югу, устроен двухэтажный корпус с настоятельскими кельями, с северной стороны, подле церкви тоже двухэтажные кельи, занимаемые монастырскими казначеем и экономом; корпуса эти строены ещё Иваном Грозным.

Государя бывший архимандрит Герасим встретил приветственною речью. Герасим в это время случайно приехал из Москвы; он жил уже на покое в Симоновом монастыре. После речи Герасим пошёл с Императором в соборную церковь. Там настоятель обители архимандрит Самуил сказал тоже приветственную речь. После молебствия Император, приложась к иконе Богоматери, долго разговаривал, как-будто со старым знакомым со старцем Мартирием. Потом посетил его келью, оттоле архимандрит с Мартирием водили Императора в трапезную церковь, — казать Шебуевскую картину перенесения Божией Матери; на этой картине изображён несущим на руках икону Император Павел Петрович. Император долго смотрел на эту картину и благодарил архимандрита Герасима за мысль осуществить это событие на холсте; потом Император молился находящейся там иконе Божией Матери, принесённой из Старой Руссы. Икона эта более трёх аршин ширины и около 5 арш. вышины; затем Император посетил настоятельские кельи, где была приготовлена закуска. Государь был весьма весел и много разговаривал с обоими архимандритами и старцем Мартирием, находящимся тут же возле Государя. — Из обители Государь поехал в отведённый ему дом купца Ивана Максимовича Калашникова. Из Тихвина Государь поехал по Ярославскому тракту.

Моя мать познакомилась с игуменьей женского Тихвинского монастыря Таисией и нередко ходила к ней со мной. В одно время ходил я с матерью в находящийся в недальнем расстоянии от этого монастыря лес и на небольшое окружённое со всех сторон этим лесом озеро, называемое «Царицино озеро» здесь Царица Колтовская, супруга Грозного, во время нашествия на г. Тихвин шведов, которые город и женскую обитель разорили, и только не могли они взять Тихвинского большого монастыря. Во время осады этого монастыря, в стане, находившемся на южной стороне луга, называемом «Таборы», на них вдруг нашло такое ослепление и исступление, что враги не узнали себя и боролись сами с собой, так что лишь малая часть их вернулась на свою сторону. На месте, где жила Царица, поставлена небольшая часовня, куда она впоследствии часто ходила для богомолья. При своей жизни Царица возобновила обитель обширнее и лучше прежнего. Она потом со старицей Дарьей приходила поклониться в Ростов св. Леонтию и на гроб его приложила пелену, на которой вышита золотом и шёлком Божия Матерь с св. Николаем, беседующую на упавшем на землю дереве с поповичем Юрьем. Старицу эту Ростовский святитель Иоанн Власатый сопровождал в г. Владимир. Царица померла в схиме под именем Марии, в лето 7091 мая в 16 день и погребена в притворе или паперти Соборной церкви Тихвинского женского монастыря.

Это передала моей матери в рассказах игуменья Таисия.

На месте дома, где жил боярин Василий Колтовский — отец Царицы (незаконный сын кн. Василья Юрьевича Шемяки, рождённый от княгини Феодоры дочери кн. Ивана Феодоровича Голенина Ростовского супруги кн. Семёна Юрьевича Вороны Ростовского) находилась кладбищенская деревянная церковь св. Иова многострадального; это я слышал из разговора с отцом моим Тихвинского купца Ивана Тимофеевича Бередникова. Многие небогатые женщины ходили работать к нам на огород; одна из таких солдатская дочь, у которой мать была полька, очень понравилась первостатейному Тихвинскому купцу Якову Ивановичу Бередникову, который за красоту её, невзирая на такое низкое положение, на ней женился и жил потом в великом согласии; имя этой солдатской дочери было Александра; я бывало часто на огороде с ней дрался.[3]

Ещё ходил к нам работать на огород старый гвардейский инвалид но прозвищу Яков Питерец; он за какое-то преступление прислан был из гвардии в Тихвин под тамошний полицейский надзор. Он был мастер рассказывать сказки; я почти от него не отходил, особенно он хорошо сказывал арабские сказки. После, когда я приобрёл это сочинение в нескольких томах и стал их читать, то вспомнил давно уже умершего Якова Питерца. Он рассказывал тогда мне эти сказки точно по этой книге.

Тихвинский купец Иван Тимофеич Бередников, кроме двух сыновей[4], имел ещё дочь. Она была старее меня годами тремя или четырьмя. Мне тогда было с небольшим 10 лет; у матери моей с купцом Бередииковым дело было условлено, чтобы когда мы вырастем, то чтобы соединить нас браком; я, хотя нечасто, но ходил с матерью моей к Бередиикову в гости и видал названную мою невесту. Она была ростом высокая и красивая, но я тогда ничего не понимал и разницы между ей и полькой Александрой, или Шушкой (которая впоследствии вышла за брата моей невесты), никакой не знал и играли, ссорились и дрались также одинаково. Увы! Время всё изменило; я через год остался в Ростове; купец Бередников в это время помер; сын его Яков женился на сказанной выше польке Александре, а сестра его, — моя невеста, вышла за господина казначея; фамилию его я теперь позабыл. Казённое казначейство тогда находилось в нижнем этаже дома купца Бередникова. Таким образом, условие старших не состоялось; видно правду говорит пословица: «Человек предполагает, а Бог располагает». Впоследствии времени мать моя спрашивала о своём условии у образного старца Мартирия, но тот на это ей ответил молчанием, не сказал ни да, ни нет. Мне, впрочем, и ещё раз не удалось жениться; уже по совершеннолетии, когда поехал я получать деньги из опекунского совета в Петербург и по пути заехал в Тихвин к сестре и зятю. Они поселились уже там и сделались гражданами. Там они и нашли для меня невесту, одну дочь у отца одного из первых овощных торговцев по имени Степана Бусарова. Послали письмо в Ростов о согласии на этот брак моей матери. Я же между тем поехал в Питер, купил там чернобурый мех, часы, стулья и кровать красного дерева; шубу и часы я и теперь ношу на себе, и мебель цела, только одной Бусаровой невесты нет; покуда я ездил, девица Бусарова пошла с какой-то пастушкой по обычаю гражданок помолиться Божией Матери в Тихвинский монастырь и вместо монастыря очутилась близ города с полуденной стороны в селе (имя села я забыл), там поп Тимофей, брат Ростовского соборного протоиерея Андрея Тимофеевича Тихвинского обвенчал её с небогатым мещанским сыном без воли и тайно от отца, в то время подобные браки там были не редкость, а поп Тимофей, весьма жадный на деньги, венчал свободно такие браки, говоря: «Мне хоть с висельницы приди, обвенчаю, только дай деньги».

Впрочем, случай всё-таки привёл несколько исполниться желанию моей матери: она женила меня на купеческой дочери Ростовского купца Фёдора Фёдоровича Бабурина, с которой я счастливо прожил двадцать восемь лет. Она умерла в 1860 г. ноября 10 дня. Вступить в другой брак я отказался и не увлекался выгодностию партий, сравнивая это с лотереей, где не все билеты бывают с выигрышами, а чаще всего пустые.

Но возвращаюсь последовательно к рассказу.

В ноябре месяце моя мать с зятем Гаврилом ездили в Питер гостить к своей дочери Грачёвой и была там около двух недель; я оставался в это время в Тихвине на огороде со старухой Прасковьей Ивановной и сказочником Яковом Питерцем; это время я считал лучшее из моей жизни; сказки Якова Питерца и притом все разные лишь тогда и прекращались, когда я лягу спать или засну. Его сказки я слушал неутомимо и охотно.

При отъезде нашем в Ростов в начале декабря месяца мы ходили прощаться с Мартирием. Он благославил мать мою иконою Тихвинской Богоматери, которой, умирая, благословила потом и меня. Мне тогда Мартирий подарил письмовник в двух частях «Кому какие писать письма». На первой части была им сделана надпись следующего содержания: «Петра Егорова Грузина». Жалко, что первая часть утратилась, вторая же сохранилась и до настоящего времени; ещё не знаю каким-то чудом сохранились у меня многочисленной переписки Мартирия с отцом моим два письма своеручные Мартирия 1813 года с подписью «образной иеромонах Мартирий Грузин». В это лето Мартирий обходился со мной также как и при отце; раздача Мартириевой муки происходила у меня по-прежнему; различные подарки и новая окапировка тоже как и прежде шла от Мартирия.

За неделю до Рождества мы приехали в Ростов на своих лошадях в двух повозках. По отчётам зятя Гаврила, отданным моим опекуном, оказалось, что лето было самое плодородное для всех огородных овощей. Приезд Государя в Тихвин был в самый сбор всех плодов и потому расход на плоды слишком велик, прилив же разного рабочего народа в город был огромный. Это произошло оттого, что приводились в благовидное состояние трактовые дороги на тех пунктах, где поедет Государь, и в самом городе устраивались проспекты и красились обывательские дома. Всё это для торговли огородными овощами было очень прибыльно, так что у нас за всем расходом оказалось пользы более 6000 рублей ассигн. На всю эту сумму зять без всякого видимого документа, по одному будто бы словесному желанию моей матери, взял себе как и всё огородное заведение; давно ведь уж сказано: «Греча не хлеб, а зять не кормилец».

<…>

ГЛАВА VI.

В Тихвине. — Кончина архимандрита Самуила. — Новый архимандрит Илларион. — Его неосновательное подозрение на Мартирия. — Отказ Мартирия от обязанности образного старца. — Мартирий за монастырской оградой. — Разъяснившийся донос на Мартирия. — Дома, выстроенные Мартирием. — С. Грузино. — Аракчеевщина. — Легенда о князе «Перей Туча». — В Питере. — Происшествие с зятем. — Трагическая история Громовского приказчика с купцом Парихиным.

По обычаю прошлых лет, в 1824 году зять Гаврило собрался на пёстрой неделе опять в Тихвин с купленным в Ростове товаром: семенами и луком; поехал он вместе с рабочими и со мной, мать же моя осталась в Угодичах. <…> В это время в Тихвинском большом монастыре произошла перемена: архимандрит Самуил по слабости здоровья был уволен на покой в том же Тихвинском монастыре, где он в непродолжительном времени и помер; вместо его вступил настоятелем архимандрит Илларион из Валаамского монастыря, человек постный и скупой; щедрость Мартирия стала казаться ему что-то подозрительной; он начал с придирчивостью следить за поступлением доходов от иконы Богоматери, придираясь без всякого поводу к медным грошам. Каково должно было это казаться Мартирию? Правя 17 лет должность образного старца, он не только никем и ни в чём не был замечен, но, напротив того, всей братии было видно, что доход от иконы при нём с каждым годом умножался, ввиду же этих неосновательных подозрений архимандрита Иллариона, во избежание нареканий, старец Мартирия от должности образного отказался сам. 17 лет назад он принял при иконе разного драгоценного имущества на 6000 р., а сдал драгоценностей в каменьях, золоте, серебре и жемчугах на 100 тыс. рублей. Всеобщий ропот братии смутил настоятеля и поставил его в неловкое положение; он было стал оставлять Мартирия опять по-прежнему в той же должности, но Мартирий остался непреклонен и не сдался ни на какие просьбы.

По условию с огородником монастырь обирал для обители в число аренды известное количество гряд капусты. Казначай со старыми иеромонахами, числом человек 6, бывало, идут отбирать по договору капусту самую хорошую; после этого оставшуюся капусту огородник и будет уже продавать гражданам. В это время казначей в числе братии привёл с собою и Мартирия, это всех очень удивило, как небывалое событие; точно как-будто кто встал из могилы. По городу пошла молва, что Мартирий отбирал у огородника капусту; кто этому верил, а кто нет, зная хорошо, что Мартирий не выходил никогда и за первую ограду монастырскую, состоящую из жилых корпусов, вокруг соборного храма внутри монастырской ограды, а не то, чтобы Мартирий вышел за вторую ограду, да ещё на огород; так рассуждала публика. Каково же было Мартирию, который точно живой мертвец 17 лет не выходил за первую ограду монастыря, а тут вышел и за другую ограду да ещё на огород? По отобрании капусты потрудившейся братии была предложена роскошная закуска и изобилие пития.

Относительно подозрения архимандрита на Мартирия дело разъяснилось так: по словам иеромонаха и любимца Мартириева, эконома старца Антония, «Архимандриту было донесено иеромонахом, приехавшим с ним с Валаама, что Мартирий построил дом одной вдове не совсем хорошего поведения, и это показалось ему неприличным. На самом деле подобного рода постройки у Мартирия были не редкостью. О таких постройках знал прежде архимандрит Самуил и вся братия, но только архимандрит Илларион со своим доносчиком не знал то, что знал весь народ, и разговор об этом слыхал и я. Когда Мартирий выстроит кому дом, то не было примера, чтобы в нём повторился разврат; обитательницы этого дома изменяли навсегда свою жизнь и делались почти монахинями или честно выходили в супружество; рассказывали, что были примеры возобновляющих прежнее знакомство в доме, выстроенном Мартирием; подходя к нему они видели или какое-нибудь страшное видение, или при входе в дом с ними приключалась болезнь, которая долго заставляла помнить дом, выстроенный Мартирием. Событие это было с упомянутым выше мещанином Колтовским. У него, кроме моего любителя товарища Ивана, был ещё старший сын Пётр и две взрослые дочери: Александра и Марья; с одной из них Тихвинский городничий имел тесную связь, несмотря на то, что у него была жена красавица, другая же дочь была тоже развратная девка. Ходя работать к нам на огород, она иногда служила моей матери, стирала и мыла бельё. В прошлом 1823 году брат Пётр выгнал их из дома. Они обратились к Мартирию, и он поставил им дом, и в нём молодые ещё девки стали жить как в монастыре; безукоризненная жизнь их известна стала всем. Знали это и мы, так как они жили в это доме недалеко от нашего огорода. Вот что значили Мартириевы дома. Они исправляли нравственность на всю остальную жизнь.

Мартирий оставил Тихвинский монастырь уже без нас, по нашем отъезде в Ростов. Он был переведён настоятелем в Филиппо-Ирапскую пустынь, в Череповский уезд. Но об этом я расскажу в своё время.

<…> Замечательное событие случилось в это время с зятем нашим Гаврилом в бытность его в Питере. В одно время он был в гостях у товарища своего по Ростову, Фёдора Максимовича Плешанова, который правил делами по Петербургу от фирмы Плешанова: квартира его была под Невским, близ Александровского деревянного рынка; зять просидел у него долго и поздно вечером пошёл от него на постоялый двор. Дорогой на легковом извощике наехали на него два жандарма, набросили ему на голову толстое покрывало, посадили в сани и велели ему молчать, если хочет жив быть, и таким образом привезли его на небольшой двор, среди кругом обстроенного высокого дома; там провели его по чёрной лестнице в довольно хорошую комнату, где сидел за столом с роскошной закуской генерал с густыми эполетами, с орденами и звездой; рядом с генералом сидела великолепно одетая дама и, весело смеясь, вела разговор. В углу на полу лежал без движения лицом вниз и стонал, вероятно, только что жестоко наказанный человек. Полотняная его сорочка была вся в крови, и на спине вся в лоскутках; тела у лежащего было совсем не видно, оно было всё избито и виднелась одна запёкшаяся кровь. Генерал приказывает моему зятю отвести избитого на его квартиру, говоря, что кучер знает её, и затем велит молчать о виденном, говоря, что «и тебе то же будет».

Дама же с генералом в это время всё шутила и смеялась над избитым, говоря, что другой раз к ней не придёт. Жандармы набросили на избитого какой-то старый ватный халат и, вынеся из дома, посадили в сани, велев зятю его поддерживать; кучер полетел стрелой но разным улицам и переулкам и, наконец, остановился перед одним тоже большим домом, сказав, что здесь квартира избитого седока. Дворник сразу узнал своего постояльца и со слезами понёс с зятем в занимаемую им довольно просторную и чистую квартиру. Какой-то человек, вроде прикащика, очевидно, ожидавший своего хозяина, увидел его в таком положении и с ужасом закричал, да и зять мой, пришед в великое удивление и жалость, когда по снятии халата, он узнал в измученном своего знакомого, тихвинского купеческого сына Парихина, имевшего в Тихвине свои скотные бойни и торговлю свежей и солёной говядиной, которую он поставлял в Петербург; Парихин был человек зажиточный; я уже выше упоминал о нём при посещении Никольского монастыря.

Событие это, как разъяснилось, было следующее: молодой Парихин (кажется, Алексей Григорьев), был один сын у отца, молодец рослый и красивый; его я часто видал, ходя с поручением от зятя Гаврила в дом отца его, купца Парихина. Он свёл близкую связь с содержанкой одного из прикащиков купца Громова; барыня эта вела дела свои искусно; соперники ничего друг о друге не знали; в одно время Парихин чем-то остался недоволен своей любовницей и прибив её ушёл; вскоре пришёл содержатель её, Громовский прикащик, и застал её в слезах; она рассказала, что приходил к ней молодой купчик, хотел её обольстить, а за непокорность её прибил, при этом указала и квартиру Парихина. Дня через два после этого, вдруг на квартиру Парихина, ночью, приезжает генерал в орденах и со звездой в сопровождении двух жандармов и требует его к генералу Милорадовичу, начальнику столицы. Парихин перепугался, увёл генерала в свою контору и дал ему значительную сумму, просил сказать, зачем он потребовался. Тот успокоил его тем, что, вероятно, у генерала встретилось в его фамилии какое-нибудь недоразумение, и что дело всё пустяки. Парихин оделся прилично, надел енотовую хорошую шубу и, взяв с собой на случай ещё немало денег, поехал с генералом вместе; жандармы же отправились на другой лошади сзади. Парихина привезли в неизвестный ему дом; любовница, которую бил Парихин, вышла встретить его со свечкой, а генерал спросил: этот ли твой обольститель, оскорбивший тебя так жестоко? Та сказала, что он самый. Тогда по знаку генерала два здоровых жандарма бросились на Парихина, повалили на пол, раздели до рубашки и избили ленком до полусмерти. Шуба и взятые Парихиным деньги остались у генерала, который оказался мнимым. Полиция с зятем нашим ходила на квартиру, где жила эта женщина; квартира оказалась, но только не та, где происходило сказанное событие. Женщину эту зять наш, хотя и признал за ту самую, которая компанировала с генералом, но она отозвалась неведением и призвала в свидетели жильцов-соседей, которые показали, что в сказанный вечер она была у одной из жилиц на именинах и никуда не выходила.

Больного Парихина привезли к отцу в Тихвин, где он, быв недолго болен, помер. После были слухи, что генерал, взявший Парихина, и был прикащик Громова, а жандармы его товарищи, тоже Громовекие прикащики. Полиция, получая от самого Громова большие приношения и «праздничные», хотя н знала о сём событии, но дело замяла. Да такие ли не только тогда, а ещё и в недавнее время делались дела в полиции и всё было за деньги шито да крыто.

ГЛАВА VII.

Переселение моё в Ростов. — Скрипка. — Ряженые. — Поп с рогами в Петербурге. — Рассказы Андрея Гавриловича. — Угодические кликуши. — Вернейшие средства излечения этого недуга. — Огородник Савков. — Не осуждай и не осуждён будеши. — Воинский постой в нашем доме. — Определение меня в лавку к Ростовскому купцу Малышеву. — Проказа фокусника Пинетти в Петербурге. — Торговля и купцы в Ростове за полвека до сего времени. — Купеческая стоянка и ораторы старожилы. —Предсказание Давыдушки юродивого. — Ростовский гордец в Питере. — Рукописи и Ростовские Летописцы. — Судьбы этих рукописей.

По приезде из Питера в Тихвин зять мой скоро собрался ехать в Ростов на своих лошадях, куда мы и приехали благополучно, и я навсегда оставил и город Тихвин, и его тамошнее наследие моего родителя; конечно, по малолеству моему это было нечувствительно; я тогда жалел более всего о скрипке, которую подмочили в повозке, переезжая через Волгу около города Углича; это случилось по причине бывшей тогда оттепели и появления на льду воды.

Скрипка эта досталась мне следующим образом: Во время лета приезжал в Тихвинский монастырь молиться больной капельмейстер Петербургских театров и остановился в монастырской гостинице, в монастырской ограде, напротив нашего огорода; он часто ходил на огород за покупкой овощей; познакомясь с моим зятем, он пожелал обучить меня играть на скрипке и до отъезда нашего в Ростов он учил меня месяца два; способности мои удивляли его; на прощание он подарил мне свою скрипку и новую азбуку Моцарта, — книгу большую и в переплёте. Скрипка от подмочки расклеилась, столяры наши поправляя её совсем испортили, и я потом уже не играл. Несколько лет тому назад эту скрипку и с азбукой подарил я своему приходскому дьякону Василью Степанову Прозорову и не знаю теперь — жива ли она у него или нет. Рождественские праздники прошли так же, как и в прошлые годы, после которых нечувствительно приблизился и новый год. Были у нас ряженые, один парень нарядился чёртом с рогами и весьма нас, детей, пугал. Говоря об этом ряженом чёрте с рогами, припоминаю я и слегдующий случай. Незадолго до нашего отъезда из Питера пришёл я к своему зятю под Невской и увидел там перед воротами Невской лавры великое множество карет и других различных экипажей Петербургской аристократии, а также и бесчисленное множество народа. Такое стечение повторялось уже не один день. Собравшийся народ требовал от митрополита показать попа с рогами. Увещания митрополита, что никакого попа с рогами у него нет, не удовлетворяли публику; она ещё больше требовала показать ей попа с рогами. В числе зевак очутился и я с зятем Гаврилом; впрочем, как нас, так и всю публику недолго заставили ждать. Вскоре приехали несколько частей с пожарными трубами и стали разгонять, обливая из рукавов водой и кареты, и пешеходов: тем вся эта процессия и кончилась. Впрочем, в народе долго и много было об этом различных толков и всё не в пользу духовенства. За и несколько дней перед этим кем-то была пущена в столице следующая утка: в одном селении Новгородской губернии крестьянин нашёл клад и будто бы довольно немалый. Крестьянин почему-то стал просить местного попа окропить его святой водой. Поп отложил это до утра. В полночь под окно крестьянина приходит поп, переряженный чёртом с рогами и требует своего клада как бы обратно; испуганный крестьянин отдал найденный клад, с которым поп и ушёл от окна. Придя домой, поп поскользнулся и упал головой на шкуру убитого им козла и когда встал, то увидел, что козлиная шкура крепко приросла к его телу, а надетые раньше на голову козлиные рога не отставали. Затем будто бы поп в таком виде и приведён был ко владыке, чему были и самовидцы, которые видели, как везли попа с рогами в Невский монастырь. В истину этой басни верила вся столица и съезжалась смотреть попа с рогами. В числе других и мы с зятем, облитые водой, ушли на постоялый двор Мосягина, не видав попа с рогами.

ГЛАВА IX.

В Ярославле. — Казнь преступника. — Странный случай. — Село «Кой». — Каменные бабы. — Смех и горе. — Дворец царевича Димитрия в Угличе. — Нет больше Мартирия образным монахом. — Мартирий настоятель Филиппо-Ирапской пустыни. — Бедность этой обители. — Мартирий у Федула Громова. — Собранные пожертвования. — Письма Мартирия. — Монастырь в «Зеленецком болоте». —Воспоминания о моём деле. — Разорение Зеленецкого монастыря в XVIII веке раскольниками. — Я свидетель случая с покойным Государем Александром Николаевичем. — В Московском театре. — Продажа жемчуга. — Рядский селадон.

В следующем 1827 г. на общем совете моей матери и опекунов положено было на лето ехать в Тихвин с зятем Гаврилом. После праздника нашего (крещенья) зять поехал в Ярославль за покупкой нескольких тысяч польских лопаток для тихвинских купцов Николая и Якова Ивановых Каллистратовых, которые заведывали постройкой и ремонтом шлюзов по Тихвинскому водяному сообщению; Каллистратовы дали на это зятю немало денег. С ним ездил в Ярославль и я.

<…> В непродолжительном времени последовал и отъезд мой с зятем в гор. Тихвин. Ехал я при обозе с десятью человеками работников; для нас была устроена повозка с кибиткой. <…> В этот приезд мой в Тихвин я нашёл большую перемену в городе, а в особенности в монастыре. Казначей был новый и молодой, по имени Никандр; во всём монастыре старых монахов было только двое: эконом, иеромонах Антоний и иеромонах по имени тоже Антоний.

Пред иконою Богоматери без Мартирия казалась какая-то пустота. Вспоминая теперь через полвека это событие, мне так и лезут в голову две строфы не так давно читанного мной и весьма меня поразившего стихотворения: «Кого-то нет, кого-то жаль, о ком-то сердце мчится в даль...»

Образной старец, свергнувший через своё наушничество Мартирия, хотя и хорошей жизни, был любимец только архимандрита Иллариона, но не публики; никто не был расположен к нему по его важной и горделивой обстановке. Не видно стало более около иконы ни детей, ни простолюдинов богомольцев, ни нуждающихся, которыми был окружён Мартирий почти всегда. Молебны Богоматери стали петь только во время заутрени, обедни и вечерни; в другое время церкви не отпирали. У Мартирия было не так: у него не было определённого времени; желающие удовлетворялись во всякое время: рано утром, днём и поздно вечером, после вечерни, были частые посещения богомольцев, так как город лежал на тракту, то богомольцы, проезжающие часто и не во время, заявляли Мартирию о желанен поклониться иконе Богоматери, вследствие этого колокол, привешенный при входе в соборный храм, где находится икона Богоматери, гудел почти беспрерывно во всякое время дня зимой и летом. Тогда этим колоколом только один образной иеромонах имел право звать на службу иеромонахов; звон был различный: по одному шли монахи немедленно служить простой молебен, по другому звону шли другие очередные монахи служить соборный молебен, и всё это при Мартирии исполнялось скоро и усердно; каждый очередной спешил и старался заслужить внимание Мартирия своею поспешостию. Это, быть может, было и потому, что, от послушника до иеромонаха, все были у Мартирия на особом окладе независимо от получаемого дохода от обители. Эти небольшие сравнительно подарки и поощряли иноков.

Главный огород наш был подле монастыря: звон Мартириева колокола (так все звали этот колокол) до того был мне знаком, что я знал по звону, каких служителей Мартирий требовал к себе. Отпевши молебен, монах уходил немедленно в келью до нового требования; подарки же Мартирия монахам состояли в снабжении их безвозвратно деньгами и чайной провизией; чай обитель раздавала скудно. Скажу к слову, я не слыхивал, чтобы у Мартирия просили, а скорее, он сам предупреждал эти просьбы. Между столпом церковным, на котором стояла икона Богоматери, в южной стене устроены были выдвижные ящики; это были неистощимые всякой всячины магазины Мартирия; тут у южной стены, близ этих магазинов, был обычай стоять детям и богомольцам.

Мартирий знал, что кому надо и давал, не ожидая прошения, и не терпел, чтобы его благодарили, а он требовал, .чтобы каждый брал его подарок как свою собственность и скорее уходил. Прозорливость Мартирия была на диво всем; часто приходили ко мне на огород с печатями для выдачи муки: у иного бедняка оборванца была одна печать, а у хорошо одетого три; проверяя же иногда действия Мартирия по сему поводу, я невольно сознавался, что Мартирий был прав. С отсутствием затем Мартирия из Тихвинского монастыря в Филиппо-Ирапскую пустыню и в обители всё изменилось: явились у монахов небрежность и грубость, а падение нравов сделалось полное и недавно святые иноки сделались притчею во языцех.

Уже спустя несколько времени, во время лета, проездом из Питера, Мартирий на пути своём в Филиппо-Ирапскую пустынь посетил Тихвинский монастырь. Архимандрит Илларион принял его радушно и на время пребывашя его в монастыре поместил его в своих настоятельских кельях; оттуда он посетил и нас на огороде и в это время рассказывал о производстве своём в игумны Филиппо-Ирапской пустыни. Это произошло следующим образом:

Раз в Александро-Невской лавре у Петербургского митрополита Серафима находился Московский митрополит Филарет. Во время их беседы митрополиту Серафиму подали пакет, в котором было извещение о смерти настоятеля Филиппо-Ирапской пустыни. Прочитав бумагу, митрополит сказал о содержании её и своему гостю и при этом прибавил, что обитель совершенно упала и в недалёком будущем может нарушиться и что для поддержания монастыря непременно надо послать настоятелем достойного и опытного человека и, что такой человек на примете у него есть. «А у меня есть два», — ответил ему преосвященный Московский, — «а в Троице Сам Бог почивает», — решил митрополит; метнём в них жребий, кого из них изберёт себе преподобный Филипп Ирапский: моего или кого из твоих, тому и быть». Сказано — сделано. Метнули жребий, который и пал на Мартирия; тут же оба святителя и утвердили его настоятелем пустыни. Указ при письме за подписью двух митрополитов был немедленно послан Мартирию в Тихвинский монастырь; эта неожиданность смутила и опечалила его; у него не было и мысли оставить когда-либо обитель Богоматери, где уповал он кончить и жизнь свою, и только письмо обоих владык убедило его не противиться Провидению, но повиноваться ему беспрекословно. С великими слезами оставил он Тихвинскую обитель и братию, которая тоже долго поминала своего собрата. Спутником ему изъявил желание ехать брат казначея Флавиана, по имени Даниил, бывший в послушании у Мартирия.

По приезде в Филиппо-Ирапскую пустынь Мартирий нашёл её в полном смысле слова пустыней, стоящей среди дремучего леса, с оградой, поставленной в тын (т. е. нетолстого леса деревья плотно друг к другу стояли стоймя); среди этой ограды одиноко стояла каменная соборная церковь, где почивали мощи преподобного Филиппа Ирапского; вокруг неё там и сям были разбросаны кельи братские вроде хижин и большая часть из них была покрыта соломой; одна только была похожа на келью монастырскую; это келья настоятельская, да и то старая. Колокольня была на двух столбах с перекладиной; вопиющая бедность была видна со всех сторон. Видя всё это, Мартирий прошёл прямо в церковь и после молитвы преподобному Филиппу Ирапскому дал со слезами целование всей братии по обычаю иноческому. Принятие начала над обителью и обозрение её было непродолжительно и немногосложно. Спустя немного времени собрался он в Питер к своим боголюбцам; надо при этом добавить, что в письме при указе митрополит разрешил ему въезд в столицу без его спроса, когда он заблагорассудит; причём ему была указана и квартира в доме какой-то графини.

По приезде в Петербург зашёл он к известному лесному торговцу Феодулу Громову, который весьма уважал Мартирия; у Громова тогда сидел в гостях тоже лесной торговец Шкрабин. Громов, увидя входящего Мартирия, в шутку стал говорить Шкрабину: «В старину отцы монахи сидели всё более в своих монастырях и молились Богу, зато богомольцы приходили к ним толпами, а нынче пошло всё наоборот: монахам скучно становится сидеть в келье, стали ходить по миру». Гость подтвердил это и отвечал, что это сущая правда. Мартирий это отвечал им: «Это верно; так было в старину, как вы говорите, что монахи сидели в монастыре и молились, и богомольцы шли к ним толпами; и я тоже в своей бедной обители стал это же делать: сидеть и молиться и думал, вот, чай, скоро придёт ко мне молиться и богомолец мой Федул... и поклонится преподобному Филиппу Ирапскому, да ждал, ждал и не мог дождаться моего Федула.... и не дождавшись его, принуждён был придти к нему сюда на дом и звать помолиться преподобному; не обленись, приди!» Такая находчивость Мартирия весьма им понравилась; пошутя и поговоря между собою, они наградили его обитель щедрою рукою. На первый раз Мартирий привёз из Питера две лодки-Тихвинки, полные разной хлебной и рыбной провизией для обители и 30 тыс. руб. ассигн. денег. После такой поездки он настроил каменные братские и настоятельские кельи с такою же оградой, а вслед за сим выхлопотал у казны для обители никому не принадлежащее озеро.

В конце декабря зять Гаврило поехал со мной в Питер на своих лошадях для покупки для Ростова сахару и деревянного масла. На пути в праздничный день прилучилось нам быть в обители преподобного Мартирия, что «в зеленецком болоте». Мы пошли к обедне. Соборная церковь стояла одинако, как и колокольня; между соборной церковью и настоятельскою кельею была каменная тёплая церковь, куда мы и пришли помолиться: там казначей монастыря узнал моего зятя, у которого он каждую Тихвинскую ярмарку покупал для этой обители рыбу. Он пригласил нас к настоятелю; настоятель был седовласый старец и самых преклонных лет. Подан был чай и закуска, за которой настоятель вёл с зятем моим продолжительную речь и затем коснулся деда моего Дмитрия Иванова Артынова и рассказал следующее: настоятель был тогда ещё малолетком, в мои годы, сын одного причетника и круглый сирота, без отца и матери; Артынов тогда управлял на монастырском огороде. В одно время напали на эту обитель местные раскольники, которые разграбили её, а всех монахов из неё выгнали, а иконы святые раскололи и сожгли: не нашли одной только местной иконы, а это была икона Тихвинской Богоматери, на которой была серебряная риза; подозрение их пало на огородника Артынова; изуверы, схватив его, сперва содержали в заключении, принуждали его перейти в их веру и за упорство его они стали его мучить (то настоятель видел в слуховое окно, будучи спрятан под кровлею настоятельской кельи): крики его были слышны по всему монастырю; ему ломали руки и ноги (Артынов кончил жизнь в Угодичах с искривлённой ногой, на которую хромал, и с выломленной рукой, которою он не владел). Раскольники замучила бы его до смерти, если бы его в то время не избавила военная команда, спешно посланная взять бунтовщиков. Но они взять себя не допустили, а сожгли себя заживо в одной монастырской деревянной келье, обложив её прежде хвростом. Артынова ещё не совсем здорового увёз в Ростов сосед его по местожительству. Более настоятель про Артынова ничего не знал.

<…> Мать моя сказывала мне, что хворого её свёкра Дмитрия Иванова привёл крестьянин с. Угодичь Михайло Ильин Галкин; в это время свёкор привёз большую икону Тихвинской Богоматери, много более оригинала чудотворной иконы, что в Тихвинском монастыре, и приложил её в свою приходскую Николаевскую церковь, где она и в настоящее время находится местною, в трапезе церкви у левого клироса; в современной этому 1767 года церковной описи об ней сказано: «Образ Пресвятыя Богородицы Тихвинския в киоте столярной; на Богоматери риза серебряная, венец с сиянием, на Спасителе без сияния, цата большая серебряная, чеканная в позолоте, на Богоматери возглавие, борок и убрус большой низаны жемчугом заправским с каменьями и вставками простыми». К этой иконе в продолжении ровно ста лет каждогодно на св. Пасху, один раз в год, становилась Артыновыми в 10 фунт. восковая свеча: от деда, отца и матери моей и меня; ныне жертва эта, к великому моему прискорбию, по стеснённым моим обстоятельствам, но не чувству, прекратилась, но небезнадёжно.

<…> Хромой и безрукий Артынов после этого разводил огороды в г. Тихвине, в Тихвинском монастыре, куда он переселил своих детей: Михаила и Якова Артыновых из города Петрозаводска, где они до того времени промышляли тоже огородами, а сам Дмитрий Артынов в компании с крестьянином с. Угодичь, Иваном Ивановым Никоновым стал торговать в г. Уральске, где Никонов во время Емельки Пугачёва был поставщиком фуража при экспедиции генерал-майора Василья Алексеевича Карр, родного брата помещицы с. Угодичь, княгини Екатерины Алексеевны Голицыной.

ГЛАВА X.

Перемены в ряду. — Московский суконный фабрикант Тугаринов. — Многочисленность его семейства. — Роковая служба Говядиновых. — Ростовские богачи Титов и Плешанов. — Борьба их из-за Животворящего креста Господня. — Приходский священник между двух огней. — Два больших колокола на одну маленькую колокольню. — Крестьянин поэт Слепушкин. — Студент Сулоцкий. — Дорога из Тихвина. — Место битвы с Татарами пр. р. Сптя. — Рассказ Никольского. — Холопий городок. — Неудавшаяся покража акта. — Смерть Дюкова. — Торговля мёдом. — Чудо св. Николая. — Письмо кн. Голицыной. — Семинарист Фёдор. — Прошение иерея Фомы.

<…> Лето 1829 года, как и прошедшее, я провёл в Тихвине и торговал в лавке семенами подле Ивана Алексеевича Истомина. Во время лета ездил из Тихвина в Питер водой; квартировал у сестры Грачёвой.

<…> В это лето новый огородник, бывший работником у моего отца, крестьянин с. Угодичь, Яков Яковлев Шпагин, снял огородную землю в гор. Тихвине у купца Дуракова.

Из Питера до Тихвина я обратно ехал водой, а от Тихвина до Сомины 90 вёрст, горой сухопутьем. От Сомины до Ярославля ехал тоже водой «лежнем», т. е. освобождён был за лишнюю плату от «гребли», ехал реками: Соминкой, Горюном, Чагодой, Мологой и Волгой. Пристань Сомина — деревня разных господ, стоящая на правом берегу реки Соминки, недалеко от места, называемого «Озёра». Как мне рассказывали жители, из этих озёр вытекают две реки: на востоке река Соминка, а на западе река Тихвинка. На сей последней от озера до г. Тихвина, на протяжении с небольшим ста вёрст, устроено более ста шлюзов. Товары более нужные в Петербурге переправляются от Сомины до Тихвина горою, а из Тихвина опять водою, потому что водяной путь от Сомины до Тихвина замедляется в сказанных шлюзах. Во время этой поездки у меня удержались в памяти два предмета. Первый из них, — это было ещё в Сомине, пока товарищи мои и рабочие приготовляли всю нужную для пути провизию и нужные принадлежности для нашего собственного, купленного нами судна, лодки «Соминки», на которую помещалось народа около 30 человек, я с одним из товарищей пошёл вперёд пешком по правому берегу реки Соминки; пройдя небольшое расстояние от Сомины, мы встретили источник подземной воды, именно целую реку, вытекающую из высокой, поросшей лесом горы, которая в этом месте имела вид стены: из подошвы или основания этой приходной стены и вытекала эта подземная река, текущая по самым мельчайшим камушкам; назвать эту реку ни ключом, ни ручьём было нельзя, потому что ширина этой реки была около пяти аршин, а глубина не выше лодыжки; когда мы через неё переходили, то быстрое стремление воды, хотя и на такой ничтожной глубине, для перехода не совсем безопасно. Перейдя эту реку, мы долго любовались на неё и на её величественный источник и жалели о её кратком пути, потому что течение этой реки от подошвы природной стены и до реки Соминки было не более четырёх сажен.

<…> Наступивший 1830 год был для меня во всём подобен прошедшему; ездил я с зятем Гаврилом в Тихвин, а весну сам по себе торговал семенами и квартировал у мещанина Саввы Аникеева Субботина; здесь уместно помянуть двух сестёр старушек: Прасковью и Фёклу Ивановых; Фёкла была мать Саввы, а Прасковья была хранительница моего детства в Тихвине и была для меня второй матерью.

Жил я в Тихвине с зятем лето и познакомился с директором водяной системы на реке Тихвинке, бароном Розеном, генералом добрым, который был высок ростом и складен, только кривошей, так что голова его лежала почти ва плече. Он тогда взял у зятя Гаврила оставшиеся у него польские лопатки, купленные им для Калистратовых, у которых тогда подряды по шлюзам перебил другой подрядчик.

<…> В Тихвинском большом монастыре в этот год для текущего сквозь монастырь, с юга на север, ручья в выгонах и крутых берегах устроили кирпичную трубу, а глубокий ров, в котором он протекал, завалили песком и в уровень с берегами и развели два плодовые сада при въезде в монастырь в западные ворота направо и налево от дороги, ведущей к святым воротам, что под церковию св. Феодора Стратилата с западной стороны монастырской соборной церкви.

ГЛАВА XI.

В маскараде. — Дочь мелочного торговца. — У страха глаза велики. — Перевозка в сене покойника на родину. — Смотренье невест. — Женитьба. — В Петропавловском соборе. — У гробницы Александра I. — Скобелев. — Находка денег работником. — Перемена ярмарочного времени. — Осеневский работник Иван Федосеев. — Лошадь Петра Великого. — Пожар балагана Лемана. — Ранняя весна. — Рождение сына. — С. Шестаково. — Легенда о Ларе Шестаке и Светлане.

<…> Торговля моя в 1835 г. шла так же, как и в прошлом; ездил я неоднократно в Питер с полотнами и белью и отправил товар на Нижегородскую ярмарку на комиссию Луке Шишерину, чрез лоточного поставщика, купца г. Тихвина, Киларькова: 7 августа был на Александровской мануфактуре, находящейся вверх по Неве, которую я обозревал в подробности с разрешения директора оной, был я тут со сватом Андреем Гавриловым Грачёвым и крестьянином деревни Воробылова Николаем Григорьевым Тихоновым.

<…> Августа 20 с огородником Всеволодом Андреевым Грачёвым был я в гостях в Александровской Лавре у знакомого ему иеромонаха Лампада; как представить тут моё удивление, когда в этом иеромонахе встретил я своего бывшего товарища по гостиному двору купеческого сына Евграфа Иванова Кайдалова, второго сына Елены Афанасьевой Кайдаловой, который в 1825 году ушел в иночество, и никто не знал, куда; тут у нас затронута была любимая моя струна о былых временах, когда мы слушали рассказы стариков о старине Ростовской. Для поддержания нашего разговора он принёс книгу, от которой я пришёл в восторг; книга эта была рукопись моего дяди Михаила Дмитриева Артынова, под названием «Книга истории села Угодить и о городе Ростове и его округе», написанная им в 1793 году и поднесённая им в Тихвине, в Тихвинском монастыре Петербургскому митрополиту Гавриилу, посетившему эту обитель. Из неё я вполне выписал историю села Угодичь и родословную Артыновых.

<…> В октябре я опять выезжал из Питера и уже в последний раз по торговой части; путь мой тогда лежат на следующие города: Шлиссельбург, Новую Ладогу, Тихвин, Устюжну, Весьегонск, Мологу, Южскую Пустынь, Рыбинск, Романов, Ярославль и Ростов, по вновь учреждённой от какой-то компании почтовой дороге.

ГЛАВА XIII.

Солдат Щапов, конвойный Арсения Мациевича. — Подвиг Щапова под Бендерами. — Письмо Щапова о смерти Митрополита Арсения Мациевича. — Снеговой ураган. — Открытие Слободского училища. — Найденные деньги и их судьба. — Посошник Мациевича Александр Златоустовский. — Рассказ о суде над Мациевичем. — Сбывшееся предсказание юродивого Давыдушки. — В приёмной у архиепископа Евгения. — Резолюцмя владыки. — Экзамен дьячка. — Пожар в Сулости. — Озеро воет, голову просит. — Обмер озера. — Тяжба с Поречскими крестьянами. —Клеймение гирь и весов. — Вице-губернатор Горанский. — Сдача рекрута. — Воспомивания о театре. — Сенатор Мордвинов и еврей Перец. — Пропажа денег. —Тяжебные дела. — Смерть сестры Мартирия.

<…> Феврала 22 помер в Ростове Соборный староста Иван Васильевич Хлебников; незадолго до своей смерти юродивый Давыдушка пришёл в Ростовский собор, где долго молился, потом подошёл к ящику соборного старосты и сказал Хлебникову, что он идёт в далёкий путь, а потом прибавил, что и он придёт повидаться с Давыдом в такой-то день и час. В сказанное время Хлебников и помер. Из собора Давыд тогда же зашёл к соборному протоиерею Андрею Тимофеевичу Тихвинскому, поставил у него на столе свою головную скуфью и сказал ему: «Вот тебе и Тимофей, поминай меня!» Из дома протоиерея Давыд ушёл в Ярославль, где вскоре и помер. По уходе Давыда протоиерей в тот же день получил письмо из г. Тихвина, в котором уведомляли его о смерти родного брата его, священника Тимофея, который много лет был соборным дьяконом в г. Тихвине; этот дьякон был удивительный скороход; если он шёл один, то не ходил, а бежал в собор из дома и из собора домой; ему трудно было ходить шагом; я был сам свидетелем всему этому.

<…> В следующем 1845 году меня привёл случай ещё раз видеть могущество Горанского. Бывший работник моего отца, крестьянин с. Угодичь, Яков Яковлев Шпагин, сделавшись огородником в г. Тихвине, купил на своё семейство охотника в рекруты, которого должен был до сдачи кормить три года как гостя. Два года прошли хорошо, а на третий купленный охотник стал невыносимо волен и груб и делал всевозможные буйства. Шпагин тратил много денег, потому что хотелось его сдать. Неоднократно едил он в Ярославль просить Горанского, но тот и слышать не хотел о сдаче. Шпагин, хотя и дальний, но был мне родня, и просил моего участия в этом деле. Я изъявил желание и прежде всего адресовался к Ростовскому купцу и рыбному торговцу Андрею Григорьевичу Соловьёву, моему близкому знакомому, который был зять Ивану Ивановичу Рослову, Ярославскому купцу и фабриканту серебрянных изделий. С письмом Соловьёва поехал я с вотчинным писарем Алексеем Алексеевым Озеровским в Ярославль к Рослову; это было в Ярославскую ярмарку, в начале марта. Шпагину с рекрутом тоже велели приехать в Ярославль как-будто бы гулять на ярмарку. В Ярославле остановились в трактире Рослова; утром пошли с Рословым к Горанскому на дом; там Рослов спросил у лакея о барине и получил ответ, что он ещё спит, вечер-де поздно приехал с балу. Рослов, оставя нас в приёмной, сам без доклада пошёл к Горанскому в спальню и там самыми площадными словами стал укорить Горанского, что долго спит: «Где ты... ночь-то был?» Тот проснулся и такими же словами стал бранить Рослова, ругая зачем де разбудил его; потом с громким смехом пошёл у них самый непотребный разговор о вчерашнем похождении; после этого Рослов спросил, почему он не принимаете нашего рекрута, тот сказал, что «нельзя». Рослов опять стал ругать его площадными словами и наконец сказал, чтобы он впредь никогда не говорить ему слова «нельзя»; в ответ на это Горанский, наругавшись вдоволь, ведел привести рекрута в губернское правление и там, несмотря на то, что не было лекаря, закричал: «Лоб!»; купленный наш рекрут сказал, что он ещё догулял срок, «Догуляешь в солдатах!» — ответил ему Горанский, и рекрут был от нас взят.

<…> Эти вспоминания для меня тоже, что пословица: «чем дальше в лес, тем больше дров»; вспомнишь об одном, — другое приходит на память; читал в газете про каких-то иерусалимских граждан, невольно вспомнил и о сенаторе Мордвинове. (К одному Мордвянову, жившему в своем доме в Тихвине и уважаемому всеми, я часто в 1822 году ходил от моего отца с подарком из ранних овощей: огурцов, стручкового гороха, дынь и арбузов; только не знаю, тот ли это Мордвинов или другой; мой Мордвинов тоже служил где-то в Питере. В Питере, по соседству с моей сестрой Грачёвой, стоял дом еврея «Перца»; окнами этот дом выходил на Измаловский парад; я часто ходил мимо этого дома и нередко видел старика еврея «Перца», прогуливающегося по параду; роста он был высокого и толст, — ходил в чём-то вроде халата, подпоясанный под брюхо; на голове ермолка; борода редкая и клином. У него в дворниках был крестьянин с. Угодичь Владимир Иванов Никонов (отца его Ивана, дед и крёстный мой — Андрей Иванов Никонов, купил в Финляндии; он родом был чухонец, дед мой усыновил его и дал ему свою фамилию Никонов).

В одно утро Перец повстречался со мной на параде; он был здоров — как кряж, а в тот же день вечером вдруг помер. Вот рассказ о его смерти Владимира Никонова, слышанный им от его домашнего прикащика, тоже еврея: Перец с своею братиею евреями был поставщиком вина для армии во французский год и за выпитое армией вино взыскивал с казны миллионы; дело тянулось десятки лет и поступило на обсуждение Сената. Там дело идёт у них как по маслу, но как дойдёт до Сенатора Мордвинова, то и остановится; бились, бились Сенат и еврей с этим делом: Мордвинов всем стал поперёк дороги; вздумали смягчить Мордвинова, но не знали, как к нему подойти. Имя еврея в доме Мордвинова не произносилось, — Мордвинов не терпел евреев, но вода пробивает и камень! К камердинеру Мордвинова в одно прекрасное утро является еврей Перец и даёт ему пакет, в котором было 100 тыс. руб. асс. и за это просит доложить о нём барину, чтобы сказать только три слова. Камердинер, разумеется, пакет взял и велел еврею придти завтра; после этого пошёл с пакетом к Мордвинову, сказал ему, как было дело с евреем, и отдал себя на волю барина: сделать его счастливым или нет. Долго боролся сам с собою Мордвинов, молча ходя взад и вперёд но кабинету, — ему не хочется и видеть у себя еврея и жаль было лишить награды камердинера из-за одного своего каприза; наконец, он сказал: «Быть так! делать нечего, вели завтра в полдни придти еврею, только с условием: более трёх слов я слушать от него но буду». Явился Перец; камердинер передал ему слова Мордвинова; еврей был очень рад и уверил, что более трёх слов и не скажет. В назначенный час еврей с большим мешком золота, который едва мог нести, явился к Мордвинову; камердинер отворил двери кабинета, куда Перец не взошёл, а вбежал и, бросив свой мешок к ногам Мордвинова, сказал: «Возьми и молчи» и сам обратно выбежал из кабинета.

Сколько прошло после этого времени — неизвестно, только было окончательное Собрание Сената но делу евреев, под председательством Государя Императора Николая Павловича; пошло суждеше и голосование; дошла очередь до Мордвинова, который всегда был первый враг и противника этого дела, а теперь он молчал; это не ускользнуло от внимания Государя; он потребовал его мнения. Мордвинов отвечал на это: «Ваше Императорское Величество! Камердинеру моему дано сто тысяч рублей за то, чтобы только доложил мне о еврее, а мне огромный мешок с золотом бросили в кабинет, где он и теперь лежит, за то, чтобы я только молчал, — я и молчу, а тот, кто говорит, может быть, и ещё счастливее меня с камердинером!»

Государь отказал в неправильном иске, и Перец не перенёс этого и помер.

<…> В том же 1847 году я получил письмо от Ростовского уроженца, бывшего секретаря Ростовского магистрата, Алексея Наденицкого, чиновника при принятии прошений на Высочайшее имя, что мая 31 в Императорском дворце померла известная мне грузинская царевна, Нина Егоровна, родная сестра настоятелю Филиппо-Ирапской пустыни Мартирию. <…>

ГЛАВА XIV.

Уничтожение Угодичской рощи. — Холера за Озером. — Женщина брантмейстер. — Новые знакомства. — Переправка метрического свидетельства. — «Дом крови». — Консисторские проделки. — Песни Якова Питерца. — Илья Муромец. — Ян Ушмович. — Песни Юрки. — Женитьба кн. Владимира. — Сельский суд над писакой. — Последствия этого суда. — Рукописи. — Подворный список теремов князей Ростовских и Ростовский летописец. — Переделка старинного слога. — Проект перестройки Ростовского кремля под торговые помещения. — Выборы церковного старосты.

<…> При такой видимой перемене моего обыденного быта и внимания ко мне вышеименованных особ у меня родилось непреодолимое желание посвятить себя истории Ростова великого. Материалов для этого было у меня много как письменных, так преданий старины и рассказов старожилов; к тому же в библиотеке Хлебникова встретились мне две рукописи: первая начала XVII в., по его словам, «Подворный список г. Ростова», по величине скорописи и переплёту весьма схожий с «Дозорными книгами г. Росюва» того же столетия, оригинал которых находится в библиотеке Андрея Александровича Титова. К сожалению, из оной я извлёк только о доме бывшего нашего Угодичского помещика Луговского следующее: «В Стефановской сотне дом думного дьяка Томины Юдина сына Луговского, в длину двадцать две, поперёк шестнадцать сажен, ныне место это пашут пустошью поп Василий Махзерев да Савва Калашник». (Впоследствии поп Василий был попом Угодичской Богоявленской церкви и друг св. Иоанну Милостивому Власатому, у которого сей последний лежал больной, возвращаясь в Ростов из Владимира, куда он сопутствовал старице, инокини Введенского монастыря г. Тихвина, бывшей супруге Царя Ивана Грозного, из рода бояр Колтовских.) Вторая рукопись тоже XVII в. более 600-ти 700 листков, которую Хлебников называл тоже подворным списком теремов князей Ростовской округи и летописцем Ростовским. <…>

1882 г. Марта 22.

[1] Картина была написана тихвинцем Василием Истоминым.

[2] Вероятно, отец академика Я.И. Бередникова.

[3] Яков Иванович женился на Наталье Григорьевне (1811 г.р.) из семьи крепостных крестьян из деревни Заболотье. Других Яковов Ивановичей Бередниковых с мезальянсом в это время у нас вроде нет.

[4] Трёх сыновей.