В мексиканском доме на улице Лондрес, что в тихом пригороде Койоакан, стены выкрашены в пронзительный кобальтово-синий. Местные называют его La Casa Azul — «Синий дом». Во внутреннем дворике буйствуют кактусы, журчит фонтан, а на каменных плитах греется игуана. Здесь прошла жизнь женщины, которая научила мир тому, что искусство — не бегство от боли, а единственный способ с ней договориться.
Августовским утром 1953 года ворота Синего дома распахнулись. Из них вынесли кровать. На кровати, одетая в алый национальный костюм теуаны, с цветами в густых чёрных волосах, возлежала хозяйка. Её везли на открытие персональной выставки в галерею Лолы Альварес. Врачи запретили ей вставать. Фрида Кало, которой оставалось жить меньше года, запретом пренебрегла.
— Я не больна. Я сломана. Но я счастлива, что жива, пока могу работать.
Она обвела глазами зал — переполненный, дышащий восхищением — и улыбнулась. Утром того дня муж, великий Диего Ривера, помог ей закрепить в волосах последнюю алую розу. Вечером он уйдёт к другой женщине. Таков был их брак — клетка с настежь открытой дверью, в которую оба входили и выходили, но из которой никто так и не вышел насовсем.
Читайте также: Ирина Линдт Золотухину: «Я люблю тебя всё сильнее»
Девочка, приручившая смерть
За тридцать лет до этого Фрида была подростком с острыми коленками и мечтой о медицине. Она носилась по коридорам Национальной подготовительной школы «Препаратория» — одной из немногих девушек среди сотни юношей — и ввязывалась в споры о марксизме, дадаизме и мексиканской революции. В шесть лет полиомиелит высушил её правую ногу, сделав её хромой. Фрида прятала ногу под брюками и никому не позволяла себя жалеть.
17 сентября 1925 года. На перекрёстке улиц Куаутемок и Рио-Сан-Хуан произошла авария. Один автобус столкнулся с другим автобусом.
Сломанный поручень автобуса прошёл через тело Фриды насквозь — как шпага пронзает матадора. Позвоночник переломлен в трёх местах. Рёбра — в щепки. Ключица раздроблена. Правая нога — одиннадцать переломов. Когда санитары выносили её из искорёженного остова, какой-то мальчишка-зевака крикнул: «Смотрите, танцовщица!» Её присыпало золотой пудрой, которую вёз в автобусе маляр, и окровавленное тело сверкало в уличной грязи.
В госпитале родители не узнали дочь. Месяц неподвижности в гипсовом панцире. Год прикованности к постели. Тридцать две операции в течение жизни. Боль станет её постоянным спутником, неотвязным, как тень в полдень.
Именно в эти бесконечные месяцы лежания — когда каждое движение отзывалось скрежетом в позвоночнике — отец принёс ей кисти и краски. Мать, суровая Матильда Кальдерой, прикрепила к балдахину кровати зеркало. Фрида, прикованная к спине, смотрела на своё отражение и начинала рисовать. Так родился художник.
— Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего.
Из ста сорока трёх картин пятьдесят пять — автопортреты. Но это не было самолюбованием. Это была картография боли.
Читайте также: Четыре (шесть!) книг о любви до мурашек
Слон и голубка: анатомия брака
Когда двадцатидвухлетняя Фрида впервые показала свои работы тридцатишестилетнему Диего Ривере, тот стоял на лесах перед огромной фреской в здании Министерства просвещения. Он спустился — грузный, необъятный, запорошенный известковой пылью. Посмотрел на маленькие холсты, которые ему протягивала тоненькая девушка с соболиными бровями и взглядом, про который позже скажут: «огромные глаза, похожие на блюдца из синего фаянса» .
— Вы будете великой художницей, — обещал Диего.
Это был не комплимент. Это была констатация. В 1929 году они поженились. Ей — двадцать два. Ему — сорок три. Родители невесты, наблюдая за церемонией, качали головами. Мать Фриды назвала их «слон и голубка». Дочь была счастлива. Счастье продлилось ровно до окончания свадебного банкета — Диего напился, устроил потасовку с друзьями, а затем принялся палить из ружья по люстрам. Фрида, уничтоженная яростью, сбежала в родительский дом и не выходила несколько дней.
Это был пролог. Дальше — больше. Диего Ривера, гениальный муралист, коммунист и покоритель женских сердец, не собирался становиться верным мужем. Он изменял Фриде с натурщицами, с поклонницами, с коллегами, с прохожими. Она терпела. Она плакала. Она писала картины, где её тело было пронзено гвоздями и ножами. А потом узнала, что Диего спит с её младшей сестрой Кристиной.
Этого удара она не выдержала. Супруги разъехались. В 1935 году Фрида написала картину «Немного маленьких уколов» — окровавленное тело женщины на кровати, а над ним невозмутимый мужчина с лицом Диего. Рядом — лента, какие вешают на мексиканские свадьбы, с фразой, брошенной реальным убийцей в зале суда. Картина — пощёчина. Картина — крик. Картина — автобиография.
Она начала заводить романы. С мужчинами. С женщинами. С Львом Троцким, который нашёл убежище в её доме. С фотографами, поэтами, революционерами. Она мстила. Но Диего оставался её наваждением.
— Диего — начало, Диего — мой ребёнок, Диего — мой друг, Диего — художник, Диего — мой отец, Диего — мой возлюбленный, Диего — мой супруг, Диего — моя мать, Диего — я сама.
Так писала она в дневнике. В этих метаниях — весь нерв их союза. В 1939 году они развелись официально. Год спустя поженились вновь. На этот раз Фрида выдвинула условия: никакой физической близости, раздельные финансы, каждый волен жить своей жизнью. Брак превратился в формальность, за которой скрывалась пожизненная, неразрывная, почти мистическая зависимость друг от друга. Именно эту двусмысленность — одновременно свободу и несвободу — Фрида и называла своей «второй аварией».
Однажды вечером, вскоре после воссоединения, старая служанка Эулалия, работавшая в Синем доме ещё при прежних хозяевах, застала Фриду в мастерской. Художница сидела в инвалидном кресле, невидящим взором уставившись на незаконченный холст. На нём проступало её собственное лицо — раздвоенное, с обнажёнными сердцами. Это была будущая картина «Две Фриды».
— Сеньора, я принесла вам чай с корицей. Месье Ривера просил передать, что ужинать не будет — у него дела в городе.
Фрида не обернулась. Только кисть чуть дрогнула в руке.
В комнате повисла тишина. Служанка знала: когда у месье «дела в городе», это означает одно. Фрида медленно поставила кисть в стакан со скипидаром и взяла чашку.
Читайте также: Любовь Сталина: «Она умерла, и вместе с ней умерли мои последние тёплые чувства»
Цвет как оружие
Фрида не была феминисткой в современном смысле — она вообще не любила ярлыков. Она просто жила так, как считала нужным. Курила крепкие сигареты, пила текилу, сыпала ругательствами и никогда не извинялась за то, что родилась женщиной. Андре Бретон, папа сюрреализма, назвал её творчество «лентой, обёрнутой вокруг бомбы». Фрида пожимала плечами:
— Я не знаю, сюрреалистичны ли мои картины или нет, но точно знаю, что они самое откровенное отображение меня.
Она не выдумывала фантастические миры. Она просто изображала реальность — свою, особенную, где боль принимает форму оленя, пронзённого стрелами, а позвоночник превращается в рушащуюся ионическую колонну. «Пишу свою личную реальность», — объясняла она интервьюерам из Time в 1953 году.
Но было в её жизни переживание, перед которым меркли и автокатастрофа, и измены, и 32 скальпеля хирургов. Трижды она беременела. Трижды теряла ребёнка. Переломанный таз, деформированный позвоночник — её тело не могло выносить дитя. Самая страшная картина — «Госпиталь Генри Форда», написанная в 1932 году в Детройте. На ней Фрида лежит обнажённая на больничной койке, истекающая кровью. Вокруг парят предметы, соединённые с ней красными нитями-пуповинами: потерянный плод, улитка — символ мучительно тянущегося времени, орхидея — цветок, означающий увядшее материнство, и металлическая конструкция — олицетворение бездушной медицинской машины, которая не смогла помочь.
Некоторое время спустя она создала вымышленное свидетельство о рождении воображаемого сына. Назвала его Леонардо. Указала дату — 1925 год, больница Красного Креста. Это не было безумием. Это было материнство — единственно возможное для неё.
Viva la Vida
В 1953 году гангрена сожрала правую ногу Фриды — ту самую, что болела с детства. Ногу ампутировали до колена. Она заказала протез, обтянутый красной кожей, и продолжала появляться на людях в ослепительных нарядах, с кольцами на пальцах и цветами в волосах. Когда боль становилась невыносимой, она писала в дневнике: «Зачем мне ноги, если у меня есть крылья, чтобы летать?»
6 июля 1954 года она отпраздновала свой последний день рождения — сорок седьмой. Через неделю, 13 июля, её не стало . Накануне вечером Фрида подарила Диего кольцо — подарок к 25-й годовщине свадьбы, до которой они не дожили месяц.
— Надеюсь, в этот раз уход будет удачным — и я больше не вернусь, — написала она в дневнике за несколько дней до смерти.
Последняя картина — натюрморт с арбузами. На алой мякоти одного из них, перед самым уходом, она вывела кистью: «Viva la Vida» — «Да здравствует Жизнь!»
Фрида Кало прожила сорок семь лет. Вместила в них столько страдания, что хватило бы на десятерых. И столько любви, что её отголоски доносятся до нас сквозь десятилетия. Она доказала: боль — не приговор и не проклятие. Это материал. Из него можно ткать полотна. Складывать стихи. Строить жизнь.
Её история перекликается с судьбами женщин, которые и сегодня пытаются выбраться из лабиринта собственных драм. О том, как прощать — себя и других, как дышать, когда кажется, что всё кончено, и как снова учиться счастью, написана книга Дарьи Жариновой «Сказки взрослых жён». Три героини встречаются в тихом деревенском доме — и говорят. Спорят, молчат, слушают. Книга родилась из кухонных разговоров, случайных признаний и ночных сообщений — из того самого материала, из которого Фрида создавала холсты.
В сущности, каждая женщина пишет свой «автопортрет с терновым ожерельем». Просто у кого-то вместо кисти — голос. А вместо холста — жизнь.