Глава 11. Механизм правосудия
Три недели. Айзек не видел подпольщиков уже три недели. После той ночи, когда он передал чертежи и устройства, они договорились: ни звука. Никаких встреч. Никаких сообщений.
«Если что-то пойдёт не так, мы сами выйдем на тебя», — сказал Максимус.
Значит, ничего не пошло не так. Потому что на Айзека пока никто не вышел. Стыдно признаться, но он был этому рад: ходил на работу, улыбался коллегам, готовил материалы, отчитывался перед Грантом — тот, после истории с женой, стал ещё более замкнутым, сильно постарел, но работал с прежней педантичностью. Материал о командировке в Купол Техно Айзек сверстал быстро. Ни слова о чипах четвёртого поколения, о биоинтеграционных камерах, о прототипе для новорождённых. Только то, что разрешено: «Прогресс в области чиповой нейроинтеграции», «Новые стандарты качества», «Укрепление здоровья граждан». Даже Индекс стал выравниваться, за эти три недели он достиг отметки в 915!
Материалы «Гласа Куратора» не печатали в старом смысле этого слова — никаких газет, журналов, листовок. Никакой бумаги. Каждый материал представлял собой комбинированный пакет: видео-ряд с трёхмерной голографией, текстовую стенограмму (которую можно было читать на визорах или информационной установке), аудиодорожку (если гражданин предпочитал слушать) и интерактивные элементы — графики, таблицы, цитаты, которые можно было развернуть жестом или мысленной командой через чип. Читатель (или зритель, или слушатель) сам выбирал формат, но суть оставалась неизменной: этот материал создавался не для поиска истины, а для трансляции единой, выверенной цензорами картины мира. Айзек привык к этому за годы работы, но чем дальше, тем острее чувствовал, как его собственные слова превращаются в кирпичики стены, отделяющей граждан от реальности.
В один из дней во время перерыва Герберт Штон — старый друг, с которым они начинали в «Гласе Куратора» почти одновременно — заглянул в кабинет Айзека и бросил взгляд на пустую стену.
— Может пойдём поедим? — спросил он, поправляя визоры. — Сегодня в обеденной «Золотого крыла», говорят, дают настоящий мясной стейк. Не синтетику. Для высшего состава.
Айзек подумал. Настоящее мясо — редкость. Даже в «Золотом сечении» оно появлялось раз в месяц, как поощрение за отличную работу. После гибели всех животных от лучевой болезни, ученые смогли возродить несколько видов из генетического материала, который еще с 20 века прятали в огромных подземных хранилищах. Эти, самые необходимые виды, выращивали в нескольких аграрных куполах. И доставляли прямиком к столу высшего света. А иногда перепадало и сотрудникам пониже. Отказываться было бы подозрительно.
— Пошли, — кивнул он.
Они вышли из штаб-квартиры Пропаганды на залитый полуденным солнцем проспект Куратора. Главная улица Нового Эдема была выложена полированными каменными плитами, которые отражали свет, как зеркало. По обе стороны тянулись здания из чёрного стекла и белого металла — штаб-квартиры ведомств, жилые модули элиты, редкие магазины функциональных товаров. Никаких вывесок, никакой рекламы, чем грешили древние безвкусные города — только строгие геометрические формы и голограммы Куратора на каждом углу.
Люди шли по своим делам, не спеша, с одинаково ровными лицами. Голограммы Индексов сияли над головами: 870, 910, 650, 780. Ниже 600 здесь не встречалось — таких отправляли в другие купола или на Коррекцию. Дроны-полицейские «Стражи-М» медленно катили по выделенной полосе, моноколёса издавали низкий гул, от которого у Айзека слегка ныли зубы.
— Что‑то ты молчаливый, — заметил Герберт, когда они свернули в переулок, где находилась столовая для сотрудников министерства. Тенистые деревья в горшках, скамейки из чёрного пластика, и ни пятнышка на асфальте— дроны-уборщики работали безостановочно.
— Задумался, — ответил Айзек. — Материал никак не идёт. Грант требует что-то свежее, а у меня одни шаблоны.
— У всех шаблоны, — усмехнулся Герберт. — Ты же знаешь. Главное — чтобы без ошибок. Помнишь, как год назад уволили Корженко? Он вставил в статью цитату Куратора, а та цитата была из выступления десятилетней давности. Система зафиксировала расхождение с актуальной линией — и всё. Индекс рухнул на 200 баллов. Теперь он где-то в Куполе Техно-9 работает сменщиком на конвейере. Собирает роботов-уборщиков, фу.
Айзек вспомнил Корженко — молчаливого, педантичного, он всегда боялся ошибиться. И всё равно ошибся.
— Реникс тогда лично проверял, — добавил Герберт тише, оглянувшись. — Говорят, он сам пишет алгоритмы цензуры. Никто не знает, как именно, но каждое слово в «Гласе Куратора» проходит через его фильтры.
Они вошли в столовую. Просторное помещение с прозрачными стенами, выходящими на внутренний сад. За стойкой раздачи тарелки дымили подогреваемыми блюдами. Мясо действительно было настоящим — розовые куски на гриле. Айзек взял порцию, картофельное пюре, стакан очищенной воды. Это не синтетическая паста, которую подает ему Лира каждый вечер. Хоть раз бы проявила фантазию, - подумал он невесело, садясь за свободный столик у окна.
Герберт примостился напротив.
— Ты слышал про жену Гранта? — спросил он, нарезая стейк.
— Я был у его дома. Видел, как выносили мешки.
Герберт покачал головой.
— Страшно. Пять лет назад кто бы мог подумать? Ещё при Крамском... Помнишь Крамского?
— Ещё бы.
— А Кима помнишь? — голос Герберта стал совсем тихим. — Тот, который с оружием ворвался в отдел безопасности. Застрелил двоих.
Айзек кивнул.
— Ким хотя бы пытался сражаться, — сказал Айзек, не поднимая глаз. — Крамской пытался договариваться. Грант просто смирился.
— А что ты бы сделал? — спросил Герберт, и в его голосе прозвучало не любопытство, а почти испуг.
Айзек на секунду замер. В голове пронеслось: «Я бы нашёл третий путь». Но вслух сказал:
— Не знаю. Надеюсь, никогда не узнаю.
Они доели молча. На выходе Герберт хлопнул его по плечу.
— Ты держись. И не высовывайся. Система не прощает.
***
Дома было тихо. Лира вернулась из очередной командировки в Купол Терра и теперь работала в утреннюю смену — уходила рано, возвращалась к вечеру. Они почти не разговаривали. Ели. Ложились спать на своих узких кроватях. Чипы фиксировали ровное дыхание.
Но Айзек чувствовал: что-то изменилось. Лира иногда смотрела на него слишком долго. Оценивающе. Изучающе. Как будто видела впервые.
«Она что-то подозревает», — думал он. Но отгонял мысль. Ей не в чем его подозревать. Он не приносил домой никаких улик.
Однажды вечером, оставшись один (Лира задержалась на работе), Айзек сидел на диване и смотрел информационную установку — большой панорамный экран, который транслировал новости, где были и его, Айзека, материалы, аналитику или, как сегодня, прямые эфиры из зала правосудия.
Называлось это: «Дело совести». Передача, где гражданам показывали, как работает система «Коррекции». Для воспитания. Или для устрашения. Для того чтобы каждый знал: любое отклонение от нормы будет наказано.
Сегодня показывали процесс над тремя неизвестными преступниками. Лица их были скрыты чёрными мешками — не для защиты, а для того, чтобы зрители не испытывали сочувствия. Обвинительное заключение зачитывал мужчина лет сорока, в идеально отглаженном темно-синем кителе с рядом нашивок, повествующих о его успешных делах. Его голос, будто из динамиков — ровный, механический, без эмоций, не оставлял ни капли надежды на снисхождение.
Система правосудия Золотого Сечения называлась «Коррекция», и это слово охватывало всё: от штрафных баллов до физической ликвидации. Никаких судов в старом понимании — заседателей, адвокатов, прений. Автоматизированный процесс, где человеку предъявляли список нарушений, каждое из которых влекло за собой снижение Индекса на определённое количество баллов.
Обвинитель монотонно зачитывал:
— Гражданин № 443-Б-12! Первое нарушение: несанкционированный выход из жилого модуля после 22:00 без уважительной причины. Дата: 56 число второго квартала 2099 года. Снижение Индекса: 5 баллов. Вы признаете нарушение?
Год в Золотом Сечении не имел месяцев, как когда-то раньше. 360 суток (а не 365) делились на 4 квартала, в каждом по 90 дней. Идеальная математическая система.
— Да. — Ответил хриплый, будто обезвоженный голос. — Признаю.
— Второе нарушение: отказ от планового обновления чипа. Дата: 16 число третьего квартала 2099 года. Снижение Индекса: 150 баллов. Вы признаете нарушение? — Вновь спросил обвинитель.
— Да. — Снова подтвердил черный мешок.
— Третье нарушение, — продолжал обвинитель, — распространение запрещенной информации, или материалов, не прошедших цензуру. Дата: 50, 51, 68, 69 числа второго квартала, а также 1, 2, 17 и 29 числа третьего квартала 2099 года. Снижение Индекса: 200 баллов. Признаете нарушение?
Айзеку стало интересно, что же за материалы умудрился распространить этот человек, но если он согласится, то узнать не получится. Словно услышав его мысли, черный мешок возразил. — Нет. Не признаю.
Обвинитель вздохнул.
— Ваша честь, — обратился он к судье в серебристом плаще, с такой же, серебристой шевелюрой, восседающем на возвышении за огромным столом. — Прошу принять к сведению доказательства за номером Б-43-Альфа. Внимание на экран.
В зале суда погас свет, вспыхнул экран. На нем мужчина, чье лицо было скрыто мозаикой, а над головой вместо Индекса горел номер 443-Б-12. Он сидел в маленькой комнате на стуле без спинки. На другом, точно таком же стуле сидел еще один мужчина. По краям комнаты стояли две кровати, возле каждой - шкаф для одежды. Пространство между кроватями занимал небольшой стол с информационной установкой прошлого поколения: небольшой экран, панель ввода, шнуры для подключения визоров. Судя по всему это была типовая квартира для тех, чей Индекс не превышает 700 баллов. Одна комната, санузел и крохотная кухонька. Айзек тоже когда-то жил в такой, лет 15 назад.
— Ваша честь, — продолжал обвинитель, — 50 число второго квартала. К обвиняемому гражданину 443-Б-12 в его жилище, расположенное в квартале Справедливости, здание номер 556, отсек 212, пришел его сосед. Гражданин 768-Б-49. Как мы знаем, обвиняемый работал в архиве Троеполья. В этот день он вынес из архива поступившую на хранение информацию для служебного пользования. Это записи руководителя отдела инноваций завода Пищесинтез. В них раскрывались подробности процесса приготовления пищевых сублиматов. По понятным причинам, мы не можем озвучить их содержание. Но сам факт их огласки и выноса за порог архива, являются преступлением. А здесь, — он взмахнул рукой в сторону экрана, — он показывает содержимое своему соседу. Который, к слову, и отправил сигнал органам правопорядка. Желаете послушать?
— Не стоит, — ответил судья, — Что скажете в свое оправдание, гражданин?
Архив Троеполья получил свое название от места расположения. Троеполье - один из немногих живописных уголков Нового Эдема — поля и луга, покрытые пшеницей и полевыми цветами. В этот архив свозили всяческую запрещенку, то, что не должно было увидеть свет, но хранилось определенное количество лет.
Бывший сотрудник архива, а ныне обвиняемый с черным мешком на голове в руках, скованных электронными браслетами, безвольно опустил голову.
— О чем вы говорите с гражданином 768-Б-49 на этой записи?
Мешок молчал. В зале суда повисла гнетущая пауза. Даже сквозь экран чувствовалось напряжение, сковавшее всех присутствующих.
— Гражданин номер 443-Б-12! Отмолчаться не получится. Я даю вам 10 секунд, если не вступите в диалог, получите штраф за неуважение к суду.
Из под мешка послышался вздох. Наконец он заговорил.
— Мы обсуждали обновление информационной установки. Зулан, то есть гражданин эээ… Сосед, он работает в информцентре, занимается их установкой и я…
— Протестую! — взорвался обвинитель. Его голос наполнился злобой. — Наглая ложь и неуважение а суду! Внимание, запись с визоров гражданина 768-Б-49.
Картинка на экране сменилась. Теперь это была трансляция от первого лица соседа. На экране появилось рассыпавшееся в квадратики лицо обвиняемого. Его голос был весел и полон энергии.
— Ты представляешь, каким дерьмом они нас кормят? Нет, я понимаю, что это выверенный баланс витаминов и прочее, но если подумать… Это же дерьмо!
Экран погас.
— Достаточно? — Злорадно спросил обвинитель?
— Штраф 30 баллов Индекса за неуважение к суду! — Судья ударил молотком. — Думаю, тут все ясно! Гражданин обвинитель, переходите к следующему пункту.
— Благодарю вас, ваша честь. — Обвинитель одернул полы своего кителя, взял планшет и продолжил зачитывать. — Четвёртое нарушение: дискредитация Куратора. Дата: 81 число второго квартала 2099 года. Снижение Индекса: 300 баллов. Вы признаете нарушение?
Айзек смотрел на экран, и в голове складывалась картина. Становилось понятно, что же произошло с женой Фармар Гранта.
Нарушения были разными по тяжести. Мелкие — вроде опоздания или неаккуратного внешнего вида — стоили 1–10 баллов. Средние — уклонение от обновления чипа, самовольное изменение маршрута — 50–200 баллов. Тяжкие — распространение запрещённой информации, контакты с неблагонадёжными лицами — 250–450 баллов.
И были особо тяжкие преступления против лояльности — те, что перекрывали всё сразу. За одно такое можно было лишиться 500, 600, а то и 800 баллов. Их список был коротким и не подлежал разглашению — обычные граждане даже не знали, какие именно действия могут привести к мгновенной утилизации. Но Айзек, имея доступ к служебной информации, видел этот список однажды. В нём значились: «Публичное восхваление довоенного строя», «Сознательная дискредитация Куратора с призывом к неповиновению», «Создание или участие в антигосударственных организациях», «Попытка передачи информации внешним силам».
Именно по такой статье, как теперь понимал Айзек, осудили жену Фармар Гранта. Её Индекс был высок — 890 с лишним. Но если списать за одно нарушение 800 баллов, она падала ниже 100 — а там уже не Изолятор, а учитывая «сознательность» и «публичность» (как они это определяли) — сразу третий уровень. Утилизация.
Система не прощала тех, кто угрожал её устоям, даже если эти угрозы были мнимыми.
— Итоговое снижение: 555 баллов. Начальный Индекс: 780. Текущий Индекс: 225. — Произнес судья и ударил молотком.
На экране загорелась красная предупреждающая надпись: «Индекс ниже 300. Принудительная Коррекция — уровень 2».
Айзек знал эти уровни. Их было три.
Уровень 1 — Индекс от 200 до 400. Гражданина отправляли в «Изолятор Порядка» (так официально назывались тюрьмы). Там он проводил от трёх месяцев до двух лет, после чего, если его Индекс поднимался, мог вернуться к нормальной жизни. Если нет — переводился на следующий уровень.
Уровень 2 — Индекс от 100 до 200. Длительное заключение в специализированных «центрах перевоспитания», где человек проходил «перековку» — химическое, электронное, поведенческое изменение личности. Чип перешивался, подавлялась воля. Выходили из таких центров редко. Те, кто выходил, становились послушными, как зомби. Обычно их ждал переезд в самые отдаленные промышленные купола и самая тяжелая, низкоквалифицированная работа. Ни семьи, ни детей. В обычном мире о таком человеке забывали, как о казненном преступнике. До конца дней его ждал физический труд за миску синтетического пюре. Жизнь там мало чем отличалась от жизни в центрах перевоспитания.
Уровень 3 — Индекс ниже 100. Автоматическая утилизация. Эвфемизм, за которым стояла смерть. Санитарная платформа, камера, газ или электричество. После чего - кремация. И — чёрные мешки для вещей, которые сжигали вслед за хозяином.
Сегодняшнего преступника, гражданина № 443-Б-12, отправили на уровень 2. Его увели еле переставляющего ноги, дрожащего, но не сопротивляющегося. Он знал, что бесполезно.
Потом судили другого. Его Индекс упал с 650 до 30 за одно нарушение — «Сознательная дискредитация Куратора». Уровень 3. Утилизация.
— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — торжественным голосом объявил судья.
Айзек выключил установку. Комната погрузилась в тишину. Он сидел в темноте, глядя на потухший экран, и думал.
«Они не убивают, — понял он. — Они просто… утилизируют. Как старую технику. Как вещи. Без ненависти, без гнева, без правосудия. Просто математика». И это было страшнее любой казни.
— Выключил? — раздался голос Лиры.
Айзек вздрогнул. Он не слышал, как она вошла.
— Ты сегодня рано, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Смена кончилась. — Она села на диван рядом, положила сумочку на колени. — Что смотрел?
— «Дело совести». Показывали Коррекцию.
Лира помолчала. Её лицо было непроницаемым.
— Полезная передача, — сказала она наконец. — Напоминает, что мы живём по закону.
— По какому закону? — Айзек не сдержал горечи. — По математике? По алгоритму?
— По справедливому, — жёстко ответила Лира. — У всех равные права. Все подчиняются одним правилам. Даже Грант. Ты видел, как он стоял у своего дома тогда? Не плакал, не кричал. Потому что знает: система справедлива.
— А если не справедлива? — тихо спросил Айзек. — Если ошибка?
— Ошибок не бывает. Это же алгоритм. — Лира отвернулась, посмотрела в окно, на голографические звёзды. — Ты изменился, Айзек. Ты стал задавать неправильные вопросы.
— Ты тоже изменилась, — сказал он, глядя на неё. — Ты стала… чужой.
Лира не ответила. Встала, взяла сумочку, ушла в спальню. Айзек остался сидеть в темноте, глядя на призрачный свет голограмм за окном.
В ту ночь ему показалось, что он слышит, как Лира тихо переговаривается с кем-то по визорам, когда думает, что он спит. Но звук был едва уловимым, и чип не зафиксировал ничего необычного.
Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон.
Конец одиннадцатой главы.