В тот вечер Лазурный берег дышал осенью — мягкой, южной, но уже тронутой первым холодком, заставлявшей кутаться в шали даже завсегдатаев Английской набережной. Средиземное море отливало свинцом, пальмы на бульваре чуть слышно шелестели. В воздухе стоял аромат, какой бывает в Ницце только на исходе сентября: смесь соли и увядающих цветов. 14 сентября 1927 года обещало быть томным, как затянувшаяся опера.
Айседора Дункан стояла у высокого зеркала в вестибюле небольшого пансиона. Ей только что исполнилось пятьдесят, но фигура, задрапированная в любимый красный хитон, сохраняла плавность линий, в «огромных глазах, похожих на блюдца из синего фаянса», всё ещё плясали бесы, сводившие с ума половину творческой Европы. Лишь в уголках губ затаилась горькая складка — та самая, что появляется у людей, переживших самое страшное, что может выпасть родителю.
Дверь скрипнула. Горничная, молоденькая француженка Мари, робко вошла, держа в руках длинный шёлковый шарф — ярко-алый, ручной росписи, с кистями на концах. Подарок от поклонницы.
— Мадам, вы просили подать это к выходу. Автомобиль месье Фалькетто уже у подъезда, — проговорила она, невольно залюбовавшись тканью.
Айседора обернулась. Взгляд её, обычно горящий, на мгновение стал рассеянным. Этому шарфу — длинному, почти в два метра — предстояло стать не просто деталью туалета. Ему предстояло стать последним аксессуаром в её жизни.
— Прощайте, друзья! Я иду к славе, — произнесла Дункан, обращаясь к горничной и двум знакомым, ожидавшим её в холле.
Мари потом будет клясться, что в голосе мадам не было ни капли мрачного предчувствия, одно лишь предвкушение вечерней прогулки. Но именно эта фраза, брошенная почти легкомысленно, навсегда впечатается в историю как самое зловещее пророчество.
Читайте также: Семь интересных книг на все случаи жизни: подборка для тех, кто ищет глубину и сюжет
Дункан: «Свободной я вошла в этот мир…»
Чтобы понять, почему гибель Айседоры Дункан стала не просто трагической случайностью, а мистическим росчерком в конце бурной биографии, нужно вернуться на несколько десятилетий назад.
Она всегда бросала вызов. С самого детства в Сан-Франциско, где родилась в обедневшей семье ирландского банкира, маленькая Айседора отказывалась признавать авторитеты.
«В 10 лет я бросила школу, которую считала бесполезной», — напишет она позже в мемуарах.
Уже тогда, в душных классах, она чувствовала: её телу тесно в рамках предписанных движений.
Затем — Чикаго конца 1890-х.
Молоденькая танцовщица выходит на подмостки ночного клуба. Зал, полный дыма и гомона, замирает не от восторга — от шока. На ней нет корсета. Нет пуантов. Нет трико. Она танцует босиком, в лёгком греческом хитоне, и движения её напоминают волны, бьющиеся о скалы. Публика того времени привыкла к балетной строгости, к выворотности стоп и застывшим улыбкам. А тут — живая стихия.
«Однажды она, сидя на морском берегу, увидела пляшущего ребёнка, — пересказывал её философию журнал «Огонёк», — движения девочки были столь ритмичны и настолько отвечали движению морского прибоя, волнам горячего ветра и вибрации солнечных лучей, что танцовщице невольно представилось: это пляшущее дитя отражает в своём маленьком существе всю природу».
Она называла это «свободным танцем» и считала, что тело человека — лучший проводник энергии мироздания. Её путь быстро превратился из кабаретной экзотики в высокое искусство. Лондон, Париж, Берлин… К 1904 году она уже возглавляла собственную школу танца в Грюневальде. Воспитанницы занимались среди античных статуй и изображений греческих ваз, одетые в туники и сандалии. Дункан растила их, как садовник выращивает цветы, — и это были не просто уроки хореографии, а попытка создать нового человека.
Биографы сходятся во мнении: именно это стремление к гармонии, к слиянию с природой и ритмом Вселенной парадоксальным образом привело её в 1921 году в Советскую Россию. Она поверила, что страна, строящая новый мир, готова принять и её искусство. Как сухо свидетельствуют архивы, нарком просвещения Луначарский лично предложил Дункан открыть школу в Москве, пообещав поддержку. И она поехала — с презрением к «буржуазной Европе» и надеждой стать «товарищем среди товарищей».
Там, в промёрзшей, голодной, но полной надежд Москве, её ждала встреча, затмившая всё.
Читайте также: Как Романовы породнились с Виндзорами
Есенин: «золотая голова» на Пречистенке
Это было похоже на сцену из античной трагедии, которую античные боги зачем-то перенесли в московский особняк 1921 года.
Художник Георгий Якулов устроил вечеринку в своей мастерской. Горели свечи, отражаясь в бутылках с вином, поэты читали стихи, перебивая друг друга. Дверь распахнулась. На пороге стояла Айседора — в струящемся красном хитоне . За её спиной шумел октябрьский ветер. Она обвела комнату «глазами, похожими на блюдца из синего фаянса», и остановила взгляд на светловолосом юноше, читавшем стихи в углу.
Это был Сергей Есенин. Ему — двадцать пять. Ей — сорок четыре .
— Золотая голова! — воскликнула она, едва взглянув на его кудри.
Эта документированная фраза стала началом одного из самых бурных романов XX века.
Поэт Анатолий Мариенгоф вспоминал:
«Она легла на диван, а Есенин у её ног. Она окунула руку в его кудри... Потом поцеловала его в губы. И вторично её рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы: "Ангел". Поцеловала ещё раз и сказала: "Чёрт". В четвёртом часу утра они уехали».
Их роман развивался под прицелом всей Москвы. Банкеты в особняке на Пречистенке следовали один за другим. Есенин переехал к Дункан. Они почти не говорили друг с другом — он не знал английского, она лишь выучила несколько русских слов. Но язык тела заменял им всё.
В мае 1922 года они зарегистрировали брак. В день свадьбы Айседора, волнуясь, попросила переводчика Илью Шнейдера «немного подправить» дату её рождения в паспорте.
— Это для Езенин. Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана... Ему, может быть, будет неприятно, — объяснила она .
Восемнадцатилетняя разница превратилась в десятилетнюю. А через неделю она написала завещание, оставив всё имущество мужу.
Но сказка оказалась короткой.
Совместное турне по Европе и Америке обернулось кошмаром. За границей Есенина воспринимали лишь как «мужа великой танцовщицы», что выводило его из себя. По воспоминаниям Надежды Вольпин, он «рвал газеты и не мог успокоиться», читая заголовки, где его называли «приложением» к Дункан . Биографы сходятся во мнении: именно в этом браке Есенин начал неудержимо пить.
«Его алкоголизм начался... с Айседоры Дункан, у которой был бесконечный доступ ко всем продуктам и напиткам прямо из Кремля», — утверждает писатель Захар Прилепин в своём исследовании.
В августе 1923-го Есенин уехал в Москву. Через год Дункан покинула Россию навсегда . Их брак, продлившийся чуть больше года, официально распался. Но нить, связывавшая их, не порвалась.
Читайте также: Какой цикл повторяется сейчас в РФ, если история циклична
Дункан: кисти на ветру
Теперь, сентябрьским вечером 1927 года, глядя на своё отражение в зеркале ниццкого пансиона, Айседора знала: прошлое не вернуть. Есенина не стало два года назад — в декабре 1925-го его нашли мёртвым в ленинградской гостинице «Англетер». Двое её детей от прежних возлюбленных — Дердри и Патрик — утонули в Сене ещё в 1913-м вместе с гувернанткой: автомобиль рухнул в реку, и выбраться не удалось никому. С тех пор она носила траур не в одежде — в сердце.
Но танцевать не перестала.
Она накинула на шею тот самый шарф — длинный, алый, ручной работы. Концы его свисали почти до колен. За окном просигналил клаксон.
У подъезда стоял открытый автомобиль «Амилькар Гран Спорт» — небольшой, приземистый, с низкой посадкой. За рулём сидел владелец автомастерской Франсуа Фалькетто, высокий итальянец, с которым у Дункан в последние месяцы завязался лёгкий роман. Откидной верх был опущен — Айседора обожала скорость и ветер в лицо.
— Adieu, mes amis! Je vais à la gloire! — крикнула она, усаживаясь в кожаное кресло.
Мотор взревел. Автомобиль рванул с места, набирая скорость по Английской набережной. Ветер подхватил длинные концы шарфа, развевая их за спиной, словно крылья.
Что именно произошло в следующее мгновение — восстановлено по крупицам полицейским протоколом 1927 года. Длинный конец шарфа соскользнул с плеча танцовщицы и попал в спицы заднего колеса. Шёлк мгновенно намотался на ось. Рывок был такой силы, что Айседору буквально выдернуло из автомобиля. Шарф сдавил горло. Смерть наступила мгновенно — перелом шейных позвонков.
Ей было пятьдесят лет.
В мемуарах, озаглавленных коротко — «Моя жизнь» — Айседора Дункан написала фразу, которая сегодня читается как эпитафия самой себе:
«Жизнь — маятник: чем глубже страдание, тем сильнее счастье; безумная печаль сменяется ещё более безумным порывом радости».
Её маятник качнулся в последний раз на Английской набережной Ниццы.
Она ушла, как жила, — в движении, на огромной скорости, окутанная алым шёлком. Ушла в тот самый миг, когда в очередной раз сказала жизни «да» — согласившись на прогулку, на ветер, на свидание. Мгновение — и мир потерял женщину, которая научила его танцевать босиком.
Остался только образ: хрупкая фигура в хитоне, летящая над сценой. И алый шарф, навсегда вплетённый в ритм мироздания.