Галина Петровна нашла чек в кармане его куртки в четверг. Она не искала — просто куртка упала с крючка, и из неё выпал сложенный вчетверо листок. Она подняла, расправила машинально, как расправляла бы любую бумажку перед тем, как выбросить.
Ресторан «Апельсин». Столик на двоих. Две порции утиной грудки, бутылка белого вина, десерт — тирамису, тоже два. Дата: вторник. Во вторник Дима сказал, что едет на корпоратив.
Она постояла с чеком в руке секунды три, потом аккуратно сложила его обратно и положила в карман куртки. Куртку повесила на крючок. Пошла на кухню — там кипел суп.
Помешала суп. Убавила огонь. Посмотрела в окно, где во дворе мужчина выгуливал таксу, и такса тянула его к луже с таким упорством, будто в этой луже было что-то принципиально важное.
— Мам, ты чего? — В кухню зашла дочка, Аня, одиннадцать лет, с телефоном в руках. — Суп убежит.
— Не убежит, — сказала Галина Петровна. — Я убавила.
— Ты чего такая бледная?
— Всё нормально. Иди уроки делай.
— Я сделала.
— Тогда читай.
— Я читала.
— Ань.
— Ладно, ладно. — Аня ушла, шаркая тапками.
Галина Петровна снова посмотрела во двор. Мужик с таксой уже стоял у лужи и смотрел в телефон, пока такса делала что хотела.
Она думала — или, скорее, не думала. Просто стояла и чувствовала, как что-то во внутреннем устройстве её жизни — что-то вроде несущей стены — дало трещину. Беззвучно, без пыли, без обломков. Просто вот стояло, и вот уже немного не стоит.
---
В пятницу Дима пришёл с работы в семь. Повесил куртку — не заметил ничего или не проверял. Поел, похвалил курицу. Поиграл с Аней в её идиотскую игру на телефоне, где надо было выращивать виртуальных котят. Поставил посуду в раковину — не в посудомойку, как Галина Петровна просила уже, наверное, четыреста раз за восемь лет.
— Завтра я буду поздно, — сказал он за чаем. — У Колобкова день рождения, мы собираемся у него.
Колобков существовал. Она это знала — видела его на корпоративных фотографиях, круглолицый, с бородой. Колобков мог праздновать день рождения.
— Во сколько придёшь?
— Не знаю. Может, останусь. Там далеко ехать.
— А где он живёт?
Пауза — крохотная, меньше секунды, но она её почувствовала. Восемь лет — это восемь лет.
— На Ботанике, — сказал Дима. — У него там квартира.
— Понятно, — сказала она.
Больше не спрашивала. Налила ещё чаю. Аня рассказывала что-то про одноклассницу Соню и её хомяка, который научился открывать клетку. Галина Петровна слушала про хомяка и думала о том, что в воскресенье утром она позвонит Кириллу.
Кирилл чинил замки. Он жил в их же доме, этажом выше, и уже три года, как ушёл с завода и занимался именно замками — менял, ставил, открывал захлопнувшиеся. Она видела его объявление на доске у подъезда сотню раз.
В субботу Дима собрал сумку — с вещами на ночь, зубная щётка, смена белья. Галина Петровна смотрела, как он застёгивает молнию.
— Ты не скучай, — сказал он. — Можете с Аней куда-нибудь сходить.
— Сходим, — сказала она.
Он уехал в восемь вечера. Она закрыла за ним дверь, постояла в прихожей. Было очень тихо — Аня уже спала. На крючке висела его вторая куртка, осенняя. Рядом — его шапка. На полке — его ключи от гаража.
Она прошла на кухню, налила себе полстакана красного вина — початая бутылка стояла в холодильнике уже недели три, с Нового года. Выпила стоя, у окна. Во дворе было темно и пусто, только светился один балкон наискосок, и там кто-то курил.
Потом позвонила сестре.
— Он изменяет, — сказала она вместо приветствия.
Сестра, Тамара, жила в Краснодаре и умела слушать. Она не охала, не говорила «ну ты что», не спрашивала «ты уверена». Она сказала:
— Ты точно знаешь?
— Чек из ресторана. В кармане. Во вторник.
— Долго?
— Не знаю. Может, давно.
Тамара помолчала.
— Что делать будешь?
— Замки поменяю, — сказала Галина Петровна.
Тамара снова помолчала — уже по-другому, обдумывающе.
— Квартира на тебе?
— На мне. Досталась от мамы.
— Тогда правильно, — сказала Тамара. — Правильно, Галь.
Они поговорили ещё полчаса. О том, как Аня, о том, что Тамарина старшая поступила в медицинский. Под конец Тамара сказала:
— Ты позвони мне завтра, как сделаешь.
— Позвоню.
— И не бойся.
— Я не боюсь, — сказала Галина Петровна. И удивилась — потому что это было правдой.
---
Утром в воскресенье она встала в восемь. Аня спала. Она сварила себе кофе, выпила его на кухне с бутербродом. За окном было серое октябрьское утро, листья на тополе уже облетели почти все, торчали только редкие жёлтые, упрямые.
В половину десятого она набрала Кирилла.
— Алло? — Голос сонный, но не раздражённый.
— Кирилл, это Галина Петровна из сорок восьмой. Вы замки меняете?
— Да, меняю. — Шорох, он, кажется, садится. — Что случилось? Потеряли ключи?
— Нет. Просто хочу поменять. Сегодня можете?
— Сегодня воскресенье.
— Я понимаю. Заплачу за срочность.
Пауза.
— Ладно, — сказал Кирилл. — В двенадцать подойду, посмотрю что там у вас.
— Спасибо.
Она убрала телефон. На кухню пришла Аня — в пижаме, с всклокоченными волосами, с видом человека, которого разбудили несправедливо.
— Ты с кем разговаривала?
— С мастером. Замки будем менять.
— Зачем?
— Старые.
Аня посмотрела на неё с тем детским рентгеном, от которого не спасала никакая взрослость.
— Папа потерял ключи?
— Нет, Ань.
— Тогда зачем?
Галина Петровна поставила перед дочкой тарелку с овсянкой.
— Ешь. Потом объясню.
— Ты всегда так говоришь — потом. А потом не объясняешь.
— На этот раз объясню.
Аня поковыряла овсянку.
— Папа приедет сегодня?
— Не знаю.
— Он вчера не написал даже.
— Может, поздно лёг.
— Ага, — сказала Аня таким тоном, что Галина Петровна посмотрела на неё внимательнее.
— Ты что-то знаешь?
Аня пожала плечами. Поела немного овсянки. Потом сказала, не поднимая глаз:
— Я видела у него в телефоне. Случайно. Там была переписка с какой-то Леной.
Галина Петровна молчала.
— Я не специально читала, — сказала Аня. — Он телефон оставил, и туда пришло сообщение, и я случайно увидела. Там было написано «скучаю по тебе, медвежонок».
Медвежонок. Дима весил килограммов девяносто и любил мёд.
— Когда это было? — спросила Галина Петровна ровно.
— Месяц назад, наверное. Может, больше.
— И ты молчала.
— Я не знала, что делать. — Аня наконец подняла глаза, и в них было что-то такое взрослое и виноватое, что у Галины Петровны сжалось горло. — Мам, прости. Я думала, может, я неправильно поняла.
— Всё правильно ты поняла, — сказала Галина Петровна. — И не надо было молчать. Но и ругать тебя не за что — ты ребёнок, это не твоя задача.
— Ты плакать будешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что незачем.
Аня смотрела на неё.
— Мам, а вы разведётесь?
— Наверное.
— А мы здесь останемся жить?
— Да. Квартира бабушкина была, я её наследовала. Она наша с тобой.
Аня кивнула — медленно, переваривая.
— Ладно, — сказала она наконец. — Тогда меняй замки.
---
Кирилл пришёл ровно в двенадцать. Высокий, лет сорока пяти, в рабочей куртке и с сумкой инструментов. Галина Петровна его знала только в лицо — здоровались в лифте.
— Ну, показывайте, — сказал он.
Она показала — входная дверь, замок финский, восемь лет уже. Кирилл осмотрел, поковырял, покивал.
— Хороший замок, кстати. Зачем менять-то? — Он посмотрел на неё — не с любопытством, а с тем профессиональным взглядом мастера, который привык, что клиенты не всегда говорят настоящую причину.
— Хочу, чтобы новые ключи были только у меня.
Кирилл ещё раз посмотрел.
— Понял, — сказал он коротко. — Есть у меня похожий, надёжный. Ставлю?
— Ставьте.
Пока он работал, Аня сидела в комнате и рисовала — она всегда рисовала, когда нервничала. Галина Петровна сидела на кухне и пила уже третий кофе, что было нехорошо для давления, но сейчас было неважно.
Дима написал в полдень: «Выезжаю часа через два».
Она посмотрела на сообщение и убрала телефон.
В половину второго Кирилл закончил. Новый замок — серебристый, чуть другой формы, чуть другой звук у ключа. Он выдал ей три ключа, объяснил про гарантию.
— Спасибо, — сказала она, рассчитавшись.
— Удачи, — сказал он. Без лишних слов — она оценила.
Когда за Кириллом закрылась дверь, Галина Петровна постояла в прихожей с тремя ключами в руке. Один оставила себе. Второй — Ане. Третий положила в ящик комода.
Потом набрала Диме.
— Да? — Он взял сразу.
— Дима, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что случилось? — Голос стал осторожным.
— Ничего не случилось. Просто не приезжай сегодня.
Пауза.
— Что значит — не приезжай?
— То и значит. Я поменяла замки. Твои ключи больше не подходят.
Долгая пауза. Потом:
— Галь, ты что, серьёзно?
— Абсолютно.
— За что?! — В его голосе было возмущение — настоящее, не наигранное, и это возмущение, этот тон оскорблённой невинности, как ни странно, только укрепил её.
— Ресторан «Апельсин», — сказала она спокойно. — Вторник. Утиная грудка, тирамису. Лена передаёт привет, медвежонок.
Тишина была такой долгой, что она почти улыбнулась.
— Откуда ты... — начал он.
— Неважно. Дима, я не хочу сейчас разговаривать. Твои вещи я соберу и отдам, скажи куда. Со временем поговорим про развод, про всё остальное. Но сегодня — нет. Сегодня не приезжай.
— А Аня? — Голос изменился, стал другим.
— Аня здесь, со мной. С Аней всё хорошо.
— Я хочу с ней поговорить.
— Позже. Она сейчас рисует.
— Галь, послушай...
— Дима, я устала слушать, — перебила она — тихо, без злости. — Я очень долго слушала. Хватит.
Она нажала отбой.
Стояла в прихожей. Смотрела на новый замок — серебристый, чистый, без царапин. Руки не дрожали. Внутри была странная, почти неприличная пустота — не боль, не облегчение, а просто пустота, как в комнате, из которой вынесли мебель.
На кухне что-то звякнуло. Аня.
— Мам? — Дочка появилась в дверях. — Ты ему позвонила?
— Да.
— И что?
— Он не приедет сегодня.
Аня посмотрела на неё внимательно.
— Ты нормально?
— Да, — сказала Галина Петровна. И это снова было правдой.
Аня подошла и обняла её — неловко, по-детски, уткнувшись носом в плечо. Галина Петровна обняла её в ответ и подумала, что надо бы сходить в магазин за продуктами. Что они сегодня поедят нормально — сделает тесто для пиццы, Аня любит. Что надо будет позвонить Тамаре.
Что список дел большой, и это хорошо. Это значит, что жизнь продолжается.
---
Дима приехал сам — в четыре вечера, позвонил в дверь.
Она открыла.
Он стоял на пороге с видом человека, который проделал в голове большую работу и теперь готов к серьёзному разговору. Она это видела — он всегда так выглядел, когда готовился говорить что-то важное: слегка поджатые губы, взгляд чуть в сторону.
— Можно войти? — спросил он.
— Нет, — сказала она.
— Галь.
— Дима, я же сказала — не сегодня.
— Нам нужно поговорить.
— Я знаю. Но не сейчас.
Он посмотрел на неё — и что-то в нём сдвинулось, какой-то слой, за которым, Галина Петровна вдруг поняла, была растерянность. Настоящая, не наигранная.
— Я понимаю, что ты злишься, — начал он.
— Я не злюсь.
— Тогда почему...
— Потому что мне нужно время. И тебе, наверное, тоже. — Она смотрела на него — на человека, с которым прожила восемь лет, которого знала, кажется, насквозь и при этом не знала совсем. — Поживи пока где-нибудь. У Колобкова или... где ты там бываешь.
Он дёрнулся.
— Это не то, что ты думаешь.
— Дима. Ресторан, чек, переписка с Леной, восемь месяцев — это я уже выяснила, пока ты ехал. Не надо мне ничего объяснять.
Он замолчал.
— Аню я хочу видеть, — сказал наконец.
— Она будет тебя видеть. Это не обсуждается. Ты отец.
— Когда?
— Когда скажет сама. Она знает, как с тобой связаться.
Он стоял, смотрел на неё.
— Галь, я не хотел, чтобы так получилось.
— Я знаю, — сказала она. — Никто не хочет. Получается.
Он ещё немного постоял. Потом кивнул — почти незаметно — и пошёл к лифту. Она закрыла дверь.
За дверью была прихожая. Его куртка на крючке, его шапка, его ключи от гаража. Надо будет отдать.
Она прошла на кухню. Аня сидела там, делала вид, что читает, но книга лежала явно не с той страницы.
— Он ушёл? — спросила Аня.
— Да.
— Он плакал?
— Нет.
— Ты?
— Тоже нет.
Аня подумала.
— Мам, а ты его любила?
Галина Петровна достала из холодильника упаковку с фаршем — на пиццу.
— Любила. Восемь лет — это не шутка.
— А сейчас?
Она помолчала. Поставила фарш на стол. Нашла муку.
— Сейчас не знаю. Но это неважно.
— Как это — неважно?
— Потому что то, что важно — это ты. Это квартира, которая наша. Это то, что мы справимся.
— Ты уверена, что справимся?
— Да, — сказала она.
Аня посмотрела на неё с тем же рентгеном.
— Ты вообще не боишься ничего?
— Боюсь, — призналась Галина Петровна. — Просто страх не отменяет дела. Давай замешивать тесто — ты или я?
— Я, — сказала Аня и слезла с табуретки.
Они замешивали тесто вдвоём — Аня месила, Галина Петровна добавляла муку, и на кухне стало шумно и немного мучно, и это было хорошо.
---
Позвонила Тамара в шесть.
— Ну как?
— Поменяла, — сказала Галина Петровна. — Приходил. Поговорили.
— Как ты?
— Нормально. Мы пиццу делаем.
— Пиццу? — Тамара засмеялась — не насмешливо, а с облегчением. — Ну и правильно. Галь, ты знаешь, что ты сильная?
— Нет, — сказала Галина Петровна честно. — Просто другого варианта не было.
— Это и называется — сильная.
Аня что-то крикнула с кухни — кажется, что тесто прилипло к рукам.
— Иди, — сказала Тамара. — Звони, если что.
— Позвоню.
Она пошла на кухню. Аня стояла с тестом на руках и с видом маленького катаклизма.
— Оно липкое!
— Потому что воды много положила.
— Ты не сказала, сколько!
— Я говорила — ты не слушала.
— Мам!
— Давай сюда. — Галина Петровна добавила муки, помяла, показала, как. — Вот. Видишь?
— Ага. — Аня смотрела внимательно, запоминала. — А ещё месить?
— Ещё минут пять.
— Долго.
— Вкусно — долго.
Аня вздохнула с преувеличенным страданием, но продолжила месить. За окном стемнело окончательно — октябрьская темнота, плотная и ранняя. На тополе остался последний жёлтый лист.
Галина Петровна раскатывала тесто. Думала о том, что надо будет звонить адвокату — Тамара обещала дать номер своей знакомой, хорошей. О том, что Аню надо перевести на продлёнку — сама она работала до шести, а с кем дочка будет после школы? О том, что ипотеки нет — слава богу, квартира чистая, мамина.
О том, что можно.
Это слово — просто «можно» — пришло само собой и оказалось неожиданно тёплым. Можно жить иначе. Можно не ждать. Можно — это широкое слово, оказывается.
— Мам, — сказала Аня, — а папа теперь вообще не будет приходить?
— Будет. Он твой папа, это навсегда.
— Но он не будет жить с нами.
— Нет.
Аня помолчала.
— Мне надо подумать, как я к этому отношусь.
— Подумай, — согласилась Галина Петровна. — Время есть.
— А если я буду скучать?
— Будешь скучать — скажешь мне. Или ему позвонишь. Или обоим.
— Ты не обидишься, если я ему позвоню?
— Конечно нет. Аня, он твой отец. То, что между нами — это между нами. К тебе не относится.
Аня кивнула медленно.
— Ладно. — И вдруг: — Можно я тесто раскатаю?
— Раскатывай.
Аня взяла скалку. Раскатывала старательно, высунув язык от усердия. Тесто не слушалось — было неровное, с дырой посередине.
— Не получается.
— Ничего. В первый раз никогда не получается.
— У тебя тоже в первый раз не получалось?
— В первый раз я вообще его порвала. Пришлось лепить заново.
Аня засмеялась — первый раз за день нормально, не через силу.
— Слушай, мам. — Она орудовала скалкой. — А этот мастер, Кирилл который, он сверху живёт?
— Да, этажом выше.
— Он нормальный?
— Нормальный. А что?
— Да так. — Аня сосредоточилась на тесте. — Я просто думаю, хорошо, что он в воскресенье пришёл. Не все в воскресенье работают.
— Не все, — согласилась Галина Петровна.
— Значит, он надёжный.
— Значит, надёжный.
Они поставили пиццу в духовку. Пока она пеклась, Аня делала уроки на завтра — понедельник, математика. Галина Петровна мыла посуду. За окном шёл мелкий дождь.
Дима написал в восемь вечера: «Я у Макса». Она прочитала, не ответила. Потом всё же написала: «Хорошо». И убрала телефон.
Пицца получилась хорошая — с чуть подгоревшими краями, как они обе любили. Они ели её прямо с противня, стоя у плиты, потому что так было удобнее. Аня обожгла язык и сказала, что не жалеет.
— Мам, — сказала она с набитым ртом, — а завтра на продлёнку мне идти?
— Нет, завтра я договорюсь с Верой Николаевной — она подберёт тебя после школы. Но со следующей недели — да, продлёнка.
— Там скучно.
— Зато есть.
— Там невкусно кормят.
— Буду забирать иногда пораньше. Договоримся.
Аня вздохнула, но кивнула.
— Ладно.
Поели. Убрали. Аня пошла чистить зубы. Галина Петровна ещё раз прошлась по квартире — всё то же самое, те же стены, те же шторы, тот же диван. Только замок другой.
Она остановилась у входной двери. Посмотрела на новый замок. Провела по нему пальцем — холодный, металлический. Хороший.
Аня крикнула из ванной:
— Мам, где моя розовая зубная щётка?
— На второй полке!
— Я не вижу!
— Сейчас приду.
Она пошла. Нашла щётку — она лежала за стаканом с пастой, как всегда. Аня умылась, попросила расчесать волосы. Они посидели на краю Аниной кровати — она расчёсывала дочке волосы, и Аня тихонько рассказывала про одноклассника Митю, который сегодня принёс в школу живого червяка и положил Соне в пенал. Соня, понятно, кричала.
— Ужас, — сказала Галина Петровна.
— Ага. Но Соня сама виновата — она ему вчера карандаши сломала.
— Это его оправдывает?
— Нет. Но объясняет.
— Логично, — согласилась она.
Аня заснула в десять — раньше обычного, как бывало, когда устала не телом, а внутри. Галина Петровна выключила свет. Постояла в дверях.
Потом пошла к себе. Легла. Лежала и смотрела в потолок.
Было тихо. Квартира была её — в каждом углу, в каждом скрипе половицы. Её и Анина.
Она думала — всё ли сделала правильно. И понимала, что, наверное, да. Не потому что сильная, не потому что героиня. Просто потому что другого варианта и правда не было.
Можно было делать вид. Можно было ждать. Можно было спрашивать, объяснять, выяснять.
Она выбрала замок.
И это, пожалуй, был лучший выбор.
---
В понедельник с утра позвонил Дима.
— Я хочу поговорить нормально, — сказал он. — Без ультиматумов.
— Хорошо, — сказала она. — Вечером. Я с работы в шесть, после семи позвони.
— Ты на работу идёшь?
— Да. А почему нет?
Пауза.
— Ну... я думал...
— Дима, жизнь не останавливается. После семи, — повторила она и нажала отбой.
Аня пила чай. Смотрела на неё.
— Папа?
— Да.
— Он звонил поговорить?
— Вечером поговорим.
— Мам, — сказала Аня, — а ты не пожалеешь?
Галина Петровна посмотрела на дочь. В окно — серое ноябрьское утро. На замок у двери — новый, серебристый.
— Не знаю, — сказала она честно. — Жалеть — это потом. Сейчас — нет.
Аня кивнула. Допила чай.
— Пойдём, я опоздаю.
Они оделись. Галина Петровна закрыла дверь на новый замок. Ключ повернулся мягко, чисто — хороший мастер, хорошая работа.
Они вышли. Лифт был занят, пошли пешком. На третьем этаже Кирилл — в рабочей куртке, с сумкой — шёл навстречу.
— Доброе утро, — сказал он. — Как замок?
— Отлично, — сказала она. — Спасибо.
Он кивнул и пошёл дальше. Аня посмотрела на него, потом на маму.
— Нормальный дядька.
— Нормальный, — согласилась Галина Петровна.
Они вышли во двор. Было холодно, дышалось хорошо. Аня сразу полезла в телефон, Галина Петровна шла рядом и думала — ни о чём особенном. О том, что надо взять зонт завтра. О том, что в пятницу зарплата. О том, что Аня скоро вырастет.
О том, что жизнь — длинная штука и много в ней ещё будет.
И это было почти хорошо.
---
Адвоката звали Светлана Ивановна — та самая, которую порекомендовала Тамара. Они встретились в среду, в маленьком офисе на Малышева, в комнате, где пахло кофе и бумагой. Светлана Ивановна оказалась женщиной лет пятидесяти, крепкой, короткостриженой, с манерой смотреть прямо, без лишних предисловий.
— Значит, квартира досталась по наследству? — сказала она, листая папку.
— Да. Мама умерла три года назад. Всё оформлено, я единственный наследник.
— Он там прописан?
— Да, прописан. Но не собственник.
— Хорошо. Это сильная позиция. — Светлана Ивановна сделала пометку. — Дети есть?
— Дочь, одиннадцать лет.
— С кем будет жить?
— Со мной, разумеется.
— Он не будет оспаривать?
Галина Петровна подумала.
— Не думаю. Он любит Аню, но... — Она помолчала, подбирая слова. — Он не из тех, кто борется. Он из тех, кто уходит.
Светлана Ивановна посмотрела на неё с чем-то, что было, пожалуй, уважением.
— Понятно. Алименты будете требовать?
— Конечно.
— Официальная зарплата у него белая?
— Насколько я знаю — да. Он инженер, работает в проектном бюро.
— Тогда проблем не будет. — Светлана Ивановна закрыла папку. — Галина Петровна, могу вас успокоить: юридически вы в очень хорошей позиции. Квартира ваша, ребёнок, скорее всего, останется с вами, алименты назначат по доходу. Дальше — ваше дело договариваться или через суд.
— Через суд не хочу, — сказала Галина Петровна. — Если можно без.
— Попробуйте. Если он адекватный — должно получиться.
— Адекватный. Просто... — Она снова замолчала.
— Слабый? — подсказала Светлана Ивановна.
Галина Петровна посмотрела на неё.
— Наверное. Да.
— Бывает, — сказала адвокат просто. — Слабые — это не всегда плохие. Просто с ними иначе.
Они ещё поговорили полчаса — о деталях, о сроках, о документах. Когда Галина Петровна уходила, Светлана Ивановна сказала ей вслед:
— Вы не первая и не последняя. Всё пройдёт. Это я вам как специалист говорю.
— Спасибо, — сказала Галина Петровна.
— За что? Это статистика.
Она засмеялась — неожиданно для себя. Первый раз за неделю.
---
Дима позвонил в семь, как договаривались. Он говорил долго — объяснял, что так получилось, что не планировал, что сам не понимает как. Что это была ошибка. Что он ценит семью.
Галина Петровна слушала. Не перебивала.
— Ты молчишь, — сказал он наконец.
— Слушаю.
— Что ты думаешь?
— Дима, — сказала она, — я думаю, что ты хороший человек. И что у нас было много хорошего. И что это не отменяет того, что было. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал он тихо.
— Нам надо развестись. Я не хочу скандала, я не хочу войны. Я хочу, чтобы Аня видела отца. Я хочу нормально решить всё с деньгами. Остальное — не моё дело.
— То есть ты не хочешь даже попробовать?
Она помолчала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что не смогу. Я не из тех, кто прощает такое и идёт дальше, как будто ничего не было. Я не умею. Это не добродетель, это просто правда.
Он молчал.
— Дима, ты позвони Ане. Она ждёт.
— Ты ей рассказала?
— Она сама знала.
— Как?
— Увидела переписку случайно.
Пауза — долгая.
— Господи, — сказал он.
— Да.
— Она обиделась?
— Она думает. Она умная девочка. Позвони ей.
— Позвоню, — сказал он. И добавил: — Галь. Прости.
— Уже, — сказала она. И это было почти правдой — не «простила», но «отпустила», что, наверное, важнее.
Она положила трубку. Пошла к Ане — сказала, что папа позвонит. Аня кивнула, взяла телефон. Галина Петровна ушла на кухню, дала им поговорить.
Мыла посуду. Слышала через стену Анин голос — сначала напряжённый, потом мягче. Потом смех — короткий, потом снова голос.
Хорошо.
Главное — хорошо.
---
Прошло три недели.
Дима нашёл комнату в съёмной квартире — на Уралмаше, далеко, но его дело. Аня ездила к нему в субботу, возвращалась молчаливая, но не несчастная. Рассказывала, что они ходили в кино. Что у него в комнате неудобный диван. Что он купил ей плед с единорогами — она любила единорогов в семь лет, сейчас немного стеснялась этого, но плед взяла.
Галина Петровна работала. Возила Аню на продлёнку, забирала в шесть. По вечерам они ели, делали уроки, смотрели иногда кино — что-нибудь доброе, с животными или с музыкой.
В пятницу вечером — ровно через три недели после той пятницы, когда всё началось — она возвращалась домой и в лифте встретила Кирилла.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый.
— Как замок?
— Замечательно, — сказала она. — Ни разу не подвёл.
Он усмехнулся — коротко, в усы.
— Хорошие замки так и работают. Тихо.
Лифт доехал до её этажа.
— Спасибо ещё раз, — сказала она.
— Не за что.
Она вышла. Открыла дверь своим ключом — мягко, чисто. Вошла.
В прихожей стоял Анин портфель, на полу валялся один тапок, на вешалке кривовато висел шарф. Из кухни пахло — Аня, видимо, разогрела что-то, пока ждала.
— Мам! — крикнула Аня. — Я разогрела суп!
— Молодец! — крикнула Галина Петровна.
— Там немного пригорело снизу, но сверху нормально!
— Ничего страшного.
Она разулась. Повесила пальто. Посмотрела на замок — серебристый, новый, её.
Пригоревший суп на кухне. Кривой шарф на вешалке. Один тапок на полу.
Дом.
Всё правильно.