— Мам, я не могу больше, — сказала я в трубку. — У меня дыра в бюджете. Коля потерял работу, ипотека висит, а ты просишь ещё пятьдесят тысяч. Откуда?
— Дочка, ты же знаешь, я без операции умру, — голос матери был сладким, как сироп. Я слышала эту интонацию тысячу раз. Она включала её, когда хотела получить своё. — Врачи сказали, через месяц будет поздно. А у меня только пенсия. Ты же не хочешь, чтобы мама умерла?
Я сидела на кухне, сжимала телефон и смотрела на пустой холодильник. Коля уволили две недели назад. Мы ели макароны без ничего уже третий день. Сын просил новый рюкзак в школу — старый разлезся по швам. А я ещё должна была заплатить за продлёнку.
— Сколько? — спросила я.
— Триста тысяч, доченька. Это недорого. Операция сложная, но меня уже ждут. Ты же возьмёшь кредит, да?
Я закрыла глаза. Кредит. Она просит меня взять кредит.
— Мам, у меня плохая кредитная история. Нас с Колей уже два раза отказывали.
— А ты возьми на работе. Или попроси у свекрови. Или заложи что-нибудь. Дочка, я не хочу умирать.
Она всхлипнула. Искусственно, но убедительно.
— Я подумаю, — сказала я. И повесила трубку.
Потом я сидела и смотрела в стену полчаса. Вспоминала, сколько раз я уже слышала эту песню. Пять лет назад — на зубные импланты. Два года назад — на обследование в платной клинике. В прошлом году — на «жизненно важные» таблетки, которые стоили тридцать тысяч в месяц.
Я брала. Каждый раз брала. Со своих кредиток, с микрозаймов, с зарплаты. Отдавала годами. А мама говорила: «Ты же моя дочка, кто ещё поможет? Сын не помогает, одна ты».
Сын — это мой брат Лёша. Он живёт в другом городе, не звонит, не приезжает. Мама его простила. Меня — нет. Она считала, что я обязана.
Я взяла кредит.
Нашла банк, где дали под бешеные проценты, триста тысяч, на три года. В первый месяц я должна была отдавать по пятнадцать тысяч. Половину моей зарплаты.
— Ты с ума сошла, — сказал Коля, когда узнал. — Мы на что жить будем?
— Мама умрёт без операции, — сказала я.
— Какая операция? Какая, Наташа? — он встал из-за стола, прошёлся по кухне. — Она тебя уже третий год разводит. Ты видела хоть одну справку? Хотя бы один рецепт?
— Она моя мать, — сказала я. — Я не могу рисковать.
Коля махнул рукой и ушёл на кухню курить в форточку.
Я перевела деньги на карту матери. Она прислала голосовое: «Спасибо, доченька, ты меня спасла. Я перед операцией схожу ещё к одному врачу, на консультацию. Не переживай, всё будет хорошо».
Я не переживала. Я сидела и считала, сколько теперь останется на еду. Вышло четыре тысячи на троих.
Следующие два месяца я жила как робот. Работа — дом — работа. Еда — крупы и макароны. Коля в конце концов нашёл подработку — разгружал фуры по ночам. Мы почти не виделись. Он уходил, когда я уже спала, приходил, когда я уходила на работу.
Я звонила матери каждую неделю.
— Как дела, мам? Когда операция?
— Скоро, скоро, доченька. Врачи сказали, надо ещё подготовиться. Сдать анализы. Это дорого. Ты не могла бы...
— Мам, у меня нет денег. Ты же знаешь.
— Ну ладно, ладно. Я сама как-нибудь.
Она вздыхала и бросала трубку. Я чувствовала себя виноватой.
Первый раз я заподозрила неладное, когда увидела фотографию в Инстаграме.
Подруга матери, тётя Таня, выложила снимок: они вдвоём сидят в кафе, у матери новые серьги с камнями. И волосы свежевыкрашенные, дорогим тонированием — я знала, такое стоит не меньше пяти тысяч.
Под фотографией тётя Таня написала: «С подругой отдыхаем перед её большим приключением. Скоро увидимся в Турции!»
Турция?
Я перечитала пять раз. Потом позвонила тёте Тане.
— Тёть Тань, привет. А что за Турция?
— Ой, дочка, ты не знаешь? — голос у неё был весёлый, чуть пьяный. — Твоя мама собралась в отпуск через неделю. Говорит, врачи прописали ей смену климата после лечения. А ты разве не в курсе?
— Нет, — сказала я. — Не в курсе.
— Ну, она тебе наверняка расскажет. Она такая счастливая. Впервые за много лет.
Я положила трубку. Потом набрала матери.
— Мам, ты едешь в Турцию?
Повисла тишина.
— Откуда ты знаешь? — спросила она осторожно.
— Тётя Таня выложила фото.
— Ах, эта… — мать запнулась. — Ну да, доченька, мне врачи сказали, что после операции нужна реабилитация. Море, солнце, воздух. А у меня денег нет, кроме тех, что ты дала. Вот я и подумала, что лучше потратить их на здоровье, чем не пойми на что. Операция же ещё не скоро.
— Какая операция? — спросила я. — Ты мне так и не сказала, какая именно.
— Ну... гинекологическая. Женское. Ты же не хочешь подробностей?
— Хочу, — сказала я. — Я хочу название клиники и фамилию врача. Я хочу знать, кому я отдала триста тысяч.
— Дочка, ты мне не веришь?
— Мам, я живу на макаронах. Мой муж разгружает фуры по ночам. Сын ходит со старым рюкзаком, который я зашиваю каждую неделю. А ты покупаешь серьги и едешь в Турцию. Ответь мне честно: какая операция?
Она бросила трубку.
Я перезвонила. Она не взяла. Я написала — она не ответила.
В тот вечер я пришла к ней домой. У матери была своя квартира — однушка в хрущёвке, доставшаяся от бабушки. Я открыла своим ключом — она не сменила замки.
Мать сидела на кухне, пила чай с зефиром. На столе лежала путёвка в пятизвёздочный отель в Анталии. На четырнадцать ночей. Рядом — брошюра фитнес-клуба с обведённым абонементом на полгода. VIP-уровень.
— Что это? — спросила я.
— Дочка, я хотела тебе сказать, — начала она. — Но ты такая нервная стала. Я боялась, что ты неправильно поймёшь.
— Я правильно понимаю? — спросила я. — Операции нет? Врачей нет?
— Врачи есть, — мать нахмурилась. — Я ходила к эндокринологу. У меня щитовидка барахлит. Он сказал, что нужен отдых и спорт. Фитнес и море. Это тоже лечение, дочка. Я же не обманывала.
— Ты сказала, что умрёшь без операции.
— Ну, это я образно.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня что-то отмирает. Как будто последняя ниточка, которая меня с ней связывала, лопнула с тихим звуком.
— Триста тысяч, мама, — сказала я. — Триста тысяч. Я должна отдавать их три года. У меня нет денег на еду.
— А я что? — всплеснула она руками. — Я на пенсии. Мне тоже хочется пожить. Я всю жизнь работала на тебя, а теперь хочу себе. Ты же не маленькая, заработаешь.
Я развернулась и ушла. Не хлопнула дверью, не сказала ничего. Просто вышла и поехала домой.
Знаете, что самое страшное? Я до сих пор чувствовала вину.
Дома меня ждал Коля. Он увидел моё лицо и сразу всё понял.
— Вскрылось? — спросил он.
— Она купила путёвку в Турцию и абонемент в фитнес, — сказала я. — Операции нет. Врачей нет.
— Я знал, — сказал Коля. — И ты знала. Ты всегда знала, Наташа. Просто не хотела признаваться.
Я села на табуретку и заплакала. В первый раз за два месяца. Коля обнял меня, грубый, пропахший пылью из фур, и сказал:
— Хватит. Больше никаких кредитов. Ни для кого.
Я кивнула.
На следующий день я пошла к матери снова. Уже без слёз, без истерики. Просто села напротив и сказала:
— Мама, у тебя есть квартира. Твоя собственная, не приватизированная на меня. Я хочу, чтобы ты переписала на меня половину.
— Ты с ума сошла? — она даже зефир поперхнулась.
— Нет, я в своём уме. Ты взяла у меня триста тысяч, которые я должна отдавать три года. Половина квартиры стоит примерно миллион. Кредит я погашу. А остальное пойдёт на компенсацию.
— Ничего я переписывать не буду! — закричала она. — Это моя квартира! Ты меня грабить вздумала, дочь родная?
— Я тебя не граблю, — спокойно сказала я. — Я просто перестаю быть твоим банкоматом. Если не перепишешь, я не отдам больше ни копейки. Ни на фитнес, ни на Турцию, ни на «жизненно важные» таблетки. И брату позвоню, расскажу, куда ты мои деньги потратила.
Мать побледнела. Она боялась сына. Лёша хоть и не приезжал, но денег ей тоже не давал — и всегда говорил, что она «вымогательница».
— Ты не посмеешь, — шепнула она.
— Я уже посмела, — сказала я. — Я заняла у мужа денег на адвоката.
Это была ложь. Но она не знала.
Мать не переписала квартиру. Но больше она меня ни о чём не просила.
Я отдавала кредит два с половиной года. Коля работал на двух работах. Сын ходил в старом рюкзаке ещё один учебный год. Мы не ели мясо, не ходили в кино, не покупали новую одежду.
Зато я перестала брать трубку по вечерам. Первые месяцы мать звонила постоянно, кричала, что я неблагодарная, что она меня родила, что я умру без её благословения. Потом звонки стали реже. Потом исчезли.
Раз в полгода она присылала открытку к празднику. Без денег, без подарков. Просто «С днём рождения» в конверте. Я не отвечала.
Через два года мы с Колей наконец расплатились с банком. В тот вечер я приготовила ужин — простое мясо с картошкой, но это был праздник. Сын показал пятёрку по математике. Коля улыбался впервые за долгое время.
— Мам, — спросил сын. — А ты больше не будешь брать кредиты для бабушки?
— Нет, — сказала я. — Больше не буду.
— Хорошо, — сказал он. — Она же плохая. Я помню, как она говорила, что ты толстая и никто тебя не полюбит.
Я замерла.
— Когда она так сказала?
— Когда мне было пять. Мы у неё в гостях были. Ты вышла в магазин.
Коля положил вилку и посмотрел на меня.
— Я не знал, — сказал он.
— Я знала, — тихо сказала я. — Я просто не хотела помнить.
В ту ночь я долго не спала. Перебирала в голове все её слова за последние годы. Про мою внешность, про Колю — «неудачник», про сына — «недоразвитый». Я всегда списывала на возраст, на усталость, на одиночество.
Но она не была одинокой. Она просто была той, кто умеет давить на больное. И я разрешала.
На следующий день я купила себе новые джинсы. Первые за три года. Недорогие, из секонд-хенда, за восемьсот рублей. Но они были моими. Я заплатила за них из своей зарплаты, которую больше никому не была должна.
Мать не звонила уже полгода. Я знала от тёти Тани, что она съездила в Турцию — не на мои деньги, нашла какого-то пенсионера, который оплатил путёвку. Живёт себе, ходит в фитнес, красит волосы.
Мне не больно. Странно, правда? Мне совсем не больно.
Однажды я наткнулась на её фотографию в соцсетях — улыбается в новом платье, держит бокал с шампанским, вокруг неё какие-то люди. И я подумала: вот оно, моё лекарство. Не Турция и не фитнес. А тишина в телефоне по вечерам.
Я выключила компьютер, пошла на кухню, налила чай. Коля с сыном играли в настольную игру на полу. Жили своей жизнью. Моей жизнью.
Мать сказала, что без неё я умру. А я, оказывается, без неё задышала.