— Мам, ты чего молчишь? — Виктор придвинул стул ближе к матери и положил руку на её плечо. — Скажи хоть что-нибудь.
Светлана Николаевна сидела на краю дивана в их двухкомнатной квартире и смотрела в одну точку. Руки лежали на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что побелели костяшки. За окном моросил апрельский дождь, по стеклу стекали капли — одна за одной, как слёзы.
— Избы нет, — наконец произнесла она тихо. — Понимаешь, Витенька? Нет её больше.
— Вернём, мам. Обязательно вернём, — Виктор говорил уверенно, хотя сам пока не знал как. — У меня друг адвокат есть, хороший специалист. Завтра же к нему поедем.
— А Лариса... — голос свекрови дрогнул. — Она же знала. Знала, что меня обманывают, и молчала. Я ей столько раз звонила, говорила — помоги разобраться. А она... она же дочь моя, Витя. Дочь.
Надежда стояла на кухне и слушала этот разговор. Чайник давно вскипел и остыл. Борщ на плите перестал булькать. А она всё стояла, прислонившись спиной к холодильнику, и думала: надо бы войти, поддержать. Но не могла заставить себя сделать шаг.
Свекровь... С ней всегда было непросто. Не то чтобы она была злой — нет. Просто вечно во всё вмешивалась. То суп пересолен, то занавески висят неправильно, то Мишутку, внука, не так одеваешь. А уж когда Виктор заикнулся, что хотят в ипотеку квартиру побольше взять — так она целый месяц причитала: зачем влезать в долги, как жить будете, не дай бог что с работой случится.
И вот теперь эта история с избой. Мошенники позвонили, представились сотрудниками банка, напугали, что на её счетах какие-то операции подозрительные, что надо срочно имущество переоформить, чтобы защитить. А Светлана Николаевна поверила. Подписала все бумаги, даже не разобравшись. А потом выяснилось — изба продана каким-то незнакомым людям за полцены, деньги ушли неизвестно куда.
Ларисе, конечно, выгодно было молчать. Она давно точила зуб на материнскую избу — хотела продать и разделить деньги пополам с братом. Вернее, не разделить, а забрать себе, потому что "Витя и так в городе квартиру имеет, а ей надо дочкам помогать".
— Надюша, — голос мужа вернул её к реальности. — Может, чаю нам принесёшь?
Она вздрогнула, кивнула и принялась доставать чашки. Руки дрожали — от усталости или от напряжения, сама не поняла.
Неделю назад она бы обрадовалась, что свекровь попала в такую передрягу. Стыдно признаться, но это правда. Подумала бы: вот вам, учитесь не лезть в чужую жизнь. Но сейчас, глядя на сгорбленную спину пожилой женщины в дверном проёме, Надежда чувствовала только жалость.
К вечеру Виктор решил, что маме лучше пожить отдельно — не в деревне, где каждый уже знает про эту историю и судачит, а в городе, но не с ними. Снять комнату у кого-нибудь, пока всё не уладится.
— У бабы Тони сдаётся, — вспомнила Надежда. — Помнишь, я тебе рассказывала? Та, что в нашем доме на первом этаже живёт. Она вдовствует уже лет пять, одна в трёшке. Говорила, что комнату хочет сдать, чтобы не так одиноко было.
— Давай сходим, поговорим, — кивнул Виктор.
Через неделю Светлана Николаевна переехала к бабе Тоне. Комната оказалась светлая, с геранью на подоконнике. Баба Тоня — крепкая, говорливая, с вязанием в руках вечно — приняла жиличку как родную. На кухне у них появились две чашки — одна голубая, другая в красный горошек — и они пили чай по вечерам, обсуждая сериалы и соседей.
От Ларисы не было ни звонка, ни весточки. Ни матери, ни брату. Будто и не было у них в семье никакой Ларисы никогда.
Виктор между тем потихоньку разбирался с деревенской избой. Нанял толкового адвоката — знакомого ещё со школы, Кирилла. Тот взялся за дело обстоятельно, как старые доктора берутся за больного: без суеты, но цепко.
— Витя, — сказал Кирилл, разложив на столе бумаги, — тут случай поправимый. Когда человека дурят по телефону, и он под внушением всё подписывает — это называется "порок воли". Оспорим. Но работы будет много. И маму твою, может, на психиатрическую экспертизу придётся.
— Делайте что надо, — кивнул Виктор. — Только аккуратно. Ей и так тошно.
Светлана Николаевна на экспертизу поехала с Надеждой. По дороге молчала. Только у самой двери кабинета вдруг схватила невестку за руку — крепко, по-старушечьи.
— Надюша, ты меня не бросай, ладно? Если что — не бросай.
— Не брошу, Светлана Николаевна, — сказала Надежда. И сама удивилась, что сказала это не из вежливости, а всерьёз.
Экспертиза показала: женщина в момент сделки находилась под сильнейшим психологическим давлением. Мошенники, как выяснили, работали целой бригадой — звонили с десятка номеров, представлялись то сотрудниками банка, то следователями, то какими-то "специалистами по безопасности". Загнали старую женщину в такой ужас, что она сама не помнила, как доехала до риэлтора, как подписывала бумаги.
Суд тянулся долго — почти семь месяцев. Надежда иногда заходила в зал, садилась в последнем ряду, смотрела на сгорбленную спину свекрови за кафедрой. Думала: вот же человек. Всю жизнь проработала медсестрой в деревенской амбулатории. Мужа схоронила молодым, одна двоих подняла. Избу свою каждой дощечкой знала, каждую травинку в огороде помнила. И вот — два звонка — и всё улетело в трубу.
Жалко ли её? Жалко. И злость есть — жалость со злостью вполне уживаются в одном сердце. Но человека-то — всё равно жалко.
В марте, когда с крыш потекло, суд вынес решение: сделку признать недействительной. Изба возвращалась Светлане Николаевне. Покупатели, правда, оказались добросовестные — с ними пришлось ещё месяц разбираться, как быть с деньгами, которые они заплатили, и которые давно уже улетели к мошенникам в неизвестном направлении. В итоге Виктор с Кириллом придумали схему: Светлана Николаевна отдаёт покупателям часть стоимости из своей пенсии по договору рассрочки, остаток — Виктор добавляет из сбережений. Долго, муторно, но справедливо.
— В избе своей жить не хочу, — сказала свекровь однажды вечером, когда Надежда принесла ей в комнату банку борща. — Страшно там, Надюша. Там же каждая половица теперь напоминает, как я, дура старая, трубку в руки взяла.
— А что тогда?
— Продать бы её. По-хорошему, не спеша. И в городе купить. Рядом с вами. Не в подъезде вашем, не волнуйся, я своё место знаю. А чтоб пешком дойти можно было. Чтоб Мишутку в парк водить.
Надежда помешала ложкой в банке.
— А хорошая мысль, Светлана Николаевна.
— Только... — свекровь замялась. — Надюша, ты на меня не обижайся, но... я уж такой натерпелась с этими сделками, что сама я никаких документов в руки брать не хочу. Давай Витя всё оформит. На себя. Доверенность я ему дам. И пусть уж на него новая квартирка запишется — чтоб если что... чтоб Лариска потом не налетела, не отобрала.
Надежда положила ложку.
— Светлана Николаевна, а вы уверены? Это ж ваше. Вы бы хоть на двоих с Витей оформили, что ли.
— На двоих не буду. На Витю. Он мужик, он надёжный. А ты рядом — ты присмотришь, чтоб справедливо было.
Надежда вышла из комнаты, прикрыла дверь и прислонилась к стене. Сердце стучало так громко, будто хотело выпрыгнуть. Она вспомнила, как год назад свекровь упрекала её в том, что она неправильно воспитывает Мишутку. Как говорила Виктору на кухне, думая, что Надежда не слышит: "Жениться надо было на Ольге, той, что из вашего класса. Хозяйственная девка была, не то что эта".
И вот теперь — "ты присмотришь". Доверие. Такое неожиданное, что даже страшно.
Избу продали к лету. Покупатель нашёлся быстро — молодая семья из города, которая хотела переехать поближе к природе. Виктор всё оформил честно, без спешки. С документами помогал всё тот же Кирилл. Денег хватило на однокомнатную квартиру в их районе — в доме через дорогу от их подъезда.
— Вот и славно, — сказала Светлана Николаевна, когда они все вместе стояли в новой квартире — чистой, светлой, с окнами на парк. — Тут хорошо. Тут спокойно.
— Мам, а мебель когда завозить будем? — спросил Виктор.
— Да не спеши ты. Пока у бабы Тони поживу, пока вы тут ремонтик сделаете. А потом уж переедем по-человечески.
Надежда подошла к окну и посмотрела вниз — на детскую площадку, где Мишутка гонял мяч с соседскими ребятами.
— Светлана Николаевна, а может, вы к нам переедете? — негромко сказала она, не оборачиваясь. — Не насовсем, конечно. Просто пока ремонт идёт. У нас диван раскладной есть, вполне удобный.
В комнате повисла тишина. Виктор удивлённо посмотрел на жену, потом на мать.
— Надюша, — свекровь подошла и обняла невестку за плечи. — Спасибо. Но не надо. Я у бабы Тони как дома уже. Она мне как сестра стала за эти месяцы. А вам своя жизнь нужна. Я теперь это понимаю.
Надежда обернулась. Глаза Светланы Николаевны блестели, но слёз не было.
— Просто... — продолжила свекровь, — просто приходите иногда. Вместе чай пить. Как у нас с бабой Тоней — две чашки на столе. Вы придёте — четыре поставим.
Виктор кашлянул, отвернулся к окну. Надежда знала — он сейчас вытирает глаза, делая вид, что разглядывает что-то на улице.
— Придём, — сказала она. — Обязательно придём.
И впервые за много лет Надежда почувствовала, что слово "свекровь" перестало вызывать у неё внутреннее напряжение. Просто Светлана Николаевна. Человек, которому помогли. Человек, который научился доверять. Человек, с которым теперь можно пить чай из двух чашек — голубой и в красный горошек.
А через дорогу, в доме напротив, в новой однокомнатной квартире скоро зацветёт герань на подоконнике. И будет ждать гостей.