Цецен Балакаев
ПУШКИНИАНА
К дню памяти Абрама Ганнибала
СИБИРСКОЕ ОСУЖЕНИЕ АФРИКАНСКОЙ КРОВИ
Рассказ о том, как крестник Петра Великого чуть не стал своим среди чужих
Часть первая. Иркутск, декабрь 1727 года
Он въехал в Иркутск в сумерках, когда сонные обыватели уже зажигали лучинки в подслеповатых окнах, а псы брехали на морозе так, что лай, казалось, застывал в воздухе и падал на снег хрустальными осколками.
Обоз был невелик: двое саней с чертежами, инструментами, тёплой рухлядью и походной библиотекой – двенадцать книг на французском, немецком и латыни. Сам воевода, узнав о прибытии государева арапа, выслал навстречу десятника с двумя понятыми – не столько для почёта, сколько чтобы удостовериться: точно ли тот, за кого себя выдаёт, и не беглый ли?
Ганнибал спрыгнул с облучка, хрустнув сапогами по накатанной дороге. Полы енотовой шубы распахнулись, открыв мундир лейб-гвардии бомбардирской роты – потёртый, но чистый, с медными пуговицами, начищенными до того блеска, что в них, как в маленькие зеркала, падал отблеск снежной синевы.
– Лейб-гвардии поручик Абрам Петров, – сказал он десятнику. – Прибыл из Тобольска для строения селенгинской крепости. Показывай, где канцелярия.
Десятник – мужик бывалый, ходивший на Амур и видавший китайцев, тунгусов и прочую нехристь – вытаращил глаза. Перед ним стоял чёрный, как головёшка, человек с курчавыми волосами, собранными в косицу, и лицом, на котором застыла такая учёная важность, какую он и у иркутского подьячего не замечал.
– Ты… это… взаправду арап? – спросил десятник, забыв о субординации.
– Я инженер, – поправил его Ганнибал без улыбки. – Арапом меня называл только один человек на земле. И он умер.
В тот же вечер он сел в отведённой ему избе (печной, жарко натопленной, с тараканами, шарахавшимися от света свечи) и записал в походный журнал:
«1727 года декабря, неизвестно какого дня. Прибыл в Иркутск. Стужа лютая, градусник (немецкий, карманный) показывает минус тридцать пять. Местные люди не видывали чёрного человека, пялятся, как на диво. Хлеб здесь дёшев, но мясо жёсткое. Воевода трусоват, но приветлив. В Иркутске впервые назвал себя Ганнибалом – так, по совету покойного государя, должно зваться моё потомство, дабы помнило о своей древней крови. То не каприз, но долг».
Потом он помедлил, подумал о чём-то – и вывел ниже, мелким, почти неразборчивым почерком:
«Господи, дай мне сил достроить эту крепость и умереть не в Сибири. А впрочем, воля Твоя. Аравитянин и в пустыне был дома. Может, и моя пустыня – снежная».
За окном выла пурга, и Ганнибал, глядя на белое месиво за мутным слюдяным оконцем, вдруг остро, до боли в груди, вспомнил жаркое лето в Царском Селе. Пётр – огромный, потный, в одной рубахе, с топором на плече – учил его рубить избу. Пётр говорил тогда: «Помни, Абрам: ты не слуга. Ты – мой сын. Может, не по крови, но по духу. Россия – она такая: возьмёт любого, пережуёт и выдаст русского. Даже арапа».
Пётр умер. А Ганнибал остался – никому не нужный, с чёрной кожей, на которую все пялятся, и с чужой душой, которую никто не хочет понять.
Почему Россия не может пережевать меня? Или я слишком твёрдый кусок? – подумал он тогда, засыпая под вой вьюги.
Через три дня, получив подорожную и сменных лошадей, он выехал в Селенгинск. Воевода, пожимая ему руку на прощание, сказал:
– Ты, Абрам Петрович, в степи берегись. Джунгары нынче неспокойны. Цэван-Рабдан, тайша ихний, войско собрал – на китайцев, сказывают, а может, и на нас. Кого поймают – в рабство или в ставку к себе. Арап ты редкий, для них – как диковину. Сцапают – не обрадуешься.
– Я умею стрелять, – сухо ответил Ганнибал.
– То-то и оно, что один, – вздохнул воевода и перекрестил его на дорогу.
Ганнибал кивнул, вскочил на облучок и крикнул вознице: «Пошёл!»
Сани утонули в метели.
Часть вторая. Набег
Они шли по Иркутскому тракту уже четвёртые сутки, когда в воздухе запахло степью – горькой, полынной, не здешней. Возница, старый тоболяк Еремей, нюхал ветер, морщился и бормотал:
– Чуешь, барин? Пахнет чужаком. Не к добру.
Ганнибал тоже чуял – не носом, а тем странным солдатским чутьём, которое привил ему Пётр на учениях под Нарвой и Полтавой. Тишина была не той, что бывает в снежной степи, когда мир замолкает, придавленный тяжестью зимы. Тишина была настороженной – как перед залпом.
– Стой, – сказал он Еремею.
Сани замерли. Позади – двое саней с чертежами, двое казаков из конвоя, один десятник. Всего-то и силы. Ганнибал спрыгнул в снег по пояс, приложил ухо к насту – и услышал: далёкий, глухой, ровный тук-тук-тук. Сотни копыт. Идущих в рысь.
– За мной! – крикнул он. – К лесу!
Но леса не было. Только берёзовые перелески в двух вёрстах, а между ними – ровное, как стол, поле. И конница, вынырнувшая из снежной дымки, уже огибала их с флангов.
Джунгары.
Ганнибал видел их впервые – хотя наслышан был ещё от Петра: «Кочевники, сынок, но воюют, как регулярные войска. Шведы их выучили. Берегись клиньев». И вот они летели на него клином: в чёрных меховых шапках, с длинными пиками и круглыми щитами, обтянутыми кожей. Передние – на крупных низкорослых лошадях, умеющих идти по глубокому снегу.
– Сдавайся, барин! – заорал Еремей, бросая вожжи. – Убьют ведь!
Казаки не стреляли – бесполезно. Их было шестеро, а джунгаров – под сотню, может больше. Ганнибал выхватил пистоль, взвёл курок – и замер. В десяти шагах от него конь взвился на дыбы, и всадник, скинув капюшон, крикнул что-то по-тюркски.
Толмача не было. Но жест был понятен: бросай оружие, или смерть.
Ганнибал опустил пистоль. Вложил его обратно в кобуру. Поднял руки.
– Я – инженер, – сказал он громко. – Я строю крепости. Я нужен вашему хану живым.
Джунгар, видимо, не понял ни слова, но интонация его поразила. Ни страха. Ни мольбы. Только спокойное, почти скучающее достоинство. Всадник обернулся к своим, что-то сказал, и двое джунгаров спешились, обыскали Ганнибала, забрали сабли, пистоль и походный сундучок с бумагами. Его чертежи развернули – и тут же примчался старший, в синем халате с золотыми драконами, на котором блестел иней.
Он долго смотрел на линии бастионов, на фигуры равелинов, на масштабную сетку, вычерченную с математической точностью.
– Кто ты? – спросил он по-русски, ужасно коверкая слова. – Ты… мусульманин? Ты… перс?
– Я русский офицер, – ответил Ганнибал. – Араб по рождению. Пётр Первый был моим отцом крёстным. Отвези меня к твоему тайше.
Джунгар переглянулись. Старший засмеялся – громко, отрывисто, как собака лает:
– Ты врёшь. Русские не бывают чёрными. Арапы – рабы.
– Я не раб, – сказал Ганнибал. – Никогда. Даже когда был мальчишкой в Константинополе.
Старший замолчал. Что-то в этом чёрном человеке – в его прямой спине, в его глазах, смотревших без страха на сотню вооружённых всадников – заставило кочевника задуматься.
– Я отвезу тебя, – сказал он наконец. – Тайша рассудит. Если ты ценный – заплатит выкуп. Если врун – снимет голову.
Еремея и казаков повязали и поволокли в сторону – отдельно. Ганнибала – вперёд, в самую середину отряда, обложив со всех сторон, как вещь, которую боятся уронить.
Они уходили в степь, на юго-восток, туда, где Иртыш уже сковало льдом, а горизонт казался нарисованным белилами на синей бумаге.
Ганнибал думал: Вот так, в 1703 году, меня везли на продажу из Константинополя в Россию. Только тогда я был мальчиком и ничего не понимал. А теперь – офицер, инженер, крестник императора – еду на верёвке к диким кочевникам. Пётр, ты видел? Что ты скажешь мне с небес?
Но небо молчало, затянутое низкими облаками.
Часть третья. Ставка
Ставка Цэван-Рабдана оказалась не лагерем – городом. Тысячи юрт, поставленных правильными кругами, сходились к центру, где высилась огромная белая кибитка тайши, обитая изнутри китайским шёлком, а снаружи – войлоком с серебряными нашивками. Отары овец и табуны коней уходили за горизонт. Дымили кузницы – там джунгарские мастера ковали сабли. И, что поразило Ганнибала больше всего, – за отдельной изгородью стояли пушки. Чугунные, на деревянных лафетах, нацеленные в сторону русских рубежей.
Работа шведов, – понял он. – Ренат. Они говорили о нём в Тобольске.
Цэван-Рабдан принял его не сразу. Два дня Ганнибала держали в тесной юрте на краю становища, дав ему только войлочную подстилку, плошку с жирным бульоном и кумыс в кожаном мешке. Он пил кумыс – кислый, с дымком, ударивший в голову непривычной крепостью. Спал, закутавшись в собственную шубу. На допрос не звали.
Только на третий день, в полдень, двое джунгаров (уже без оружия, с почтительными лицами) вошли и жестами пригласили следовать за ними.
Белая юрта тайши внутри оказалась больше, чем казалась снаружи. Посередине горел очаг, дым уходил в отверстие вверху. По стенам – ковры с драконами, тиграми и сценами охоты. На почётном месте, на груде подушек, сидел старик с рябым, как луна, лицом и узкими чёрными глазами, в которых не было ни злобы, ни доброты – только счёт. Он перебирал янтарные чётки и молча изучал Ганнибала.
– Садись, – сказал тайша по-тюркски. Ганнибал понял – в детстве, в Константинополе, он слышал этот язык от торговцев и матросов.
Он сел на корточки – как сидели джунгары. Не на колени, не стоя – именно так, чтобы не вызвать насмешки.
Цэван-Рабдан поднял бровь.
– Ты знаешь наши обычаи?
– Я знаю обычаи тех, кто живёт в степи, – ответил Ганнибал. – Вода здесь дороже золота, а слово дороже воды.
Тайша усмехнулся.
– Мне доложили, что ты назвал себя крестником царя Петра. Зачем русскому царю крестить арапа?
– Он крестил меня, чтобы сделать человеком. И сделал, – сказал Ганнибал. – Я учился в Париже, в инженерной школе. Я строил крепости в Петербурге, Нарве, Риге. Я знаю фортификацию, артиллерию и тактику. Пётр был мне не царём – отцом. Я его сын, хоть и чужой по крови.
Цэван-Рабдан перестал перебирать чётки.
– Сын, говоришь? Удивительно. Я слышал, русские не любят чужаков.
– Не любят, – согласился Ганнибал. – И меня сослали в Сибирь – строить крепость на краю земли, подальше от двора. Потому что я был неугоден.
– И ты не бежал?
– Куда бежать? Всюду я чужой. Кроме России. Хотя бы потому, что Пётр дал мне имя и веру.
Тайша помолчал. Потом хлопнул в ладоши, и слуги внесли подносы с бараниной, лепёшками и чаем – зелёным, горьковатым, с солью и молоком. Это был знак: ты не пленник, ты гость.
– Ешь, – сказал Цэван-Рабдан. – Потом поговорим.
Они ели молча. Ганнибал с удивлением почувствовал, что баранина – жирная, наваристая, с пряностями – после трёх дней кумыса показалась царским пиром. Он ел, не торопясь, с достоинством.
Цэван-Рабдан наблюдал. И, когда гость отставил пустую пиалу, спросил:
– Ты слышал про шведа Рената?
– Слышал. Он попал к вам после Полтавы. И остался.
– Он командует моей артиллерией. Хороший воин, хоть и немусульманин. Он научил моих людей лить пушки, делать порох и стрелять по стенам. Но крепостей строить не умеет. И чертежей ваших, русских, не знает. Ты знаешь?
– Знаю.
Цэван-Рабдан наклонился вперёд.
– Оставайся. У меня ты будешь не ссыльным, а первым инженером. Я дам тебе десять коней, сто овец, юрту, слуг, и любую жену – выбирай из тысячи. Ты будешь строить мне крепости против китайцев. А когда победим – я верну тебя в Россию с богатством и почётом.
Ганнибал молчал.
Тайша ждал.
– Я подумаю, – сказал наконец Ганнибал. – Дай мне три дня.
– Два, – сказал тайша. – Больше степь не ждёт.
Он снова зашелестел чётками. Аудиенция кончилась.
Часть четвёртая. Два дня колебаний
Первый день
Ганнибала переселили в отдельную юрту – поменьше белой, но тёплую, с коврами и походной кроватью, накрытой барсом. К обеду пришёл толмач – русский из пленных, взятый ещё при Петре, отвыкший от русского языка и говоривший теперь на странной смеси тюркских и славянских слов.
– Ты удивил тайшу, – сказал толмач. – Он говорит: «Этот чёрный – гордый. Такие или преданные друзья, или опасные враги».
– Передай тайше, что я не враг, – ответил Ганнибал. – Но и не друг. Пока.
Толмач ушёл. А Ганнибал достал из походного мешка (ему вернули вещи, проверив каждый лист) Евангелие – подарок Петра, с дарственной надписью: «Крестнику Абраму, в надежду на спасение». Он раскрыл его на середине, почитал о странствиях апостолов, потом закрыл и долго смотрел на огонь.
Остаться, – думал он. – Быть первым среди кочевников. Строить крепости против Китая. Никто не спросит, почему я чёрный. Никто не напомнит, что я – «арап Петрова», не человек, а игрушка. Здесь я буду инженером. Только инженером. Разве этого мало?
Он вспомнил Париж. 1718 год. Стояло лето, и он, молодой, стройный, смуглый, в щегольском кафтане, гулял по набережной Сены с французскими офицерами. Ему было двадцать лет. Французы звали его «принцем из Абиссинии». Он знал математику, историю, фехтование и танцы. И казалось, что весь мир – у его ног.
А потом – Петербург. Интриги Меншикова. Падение. Ссылка.
А что дала мне Россия, кроме унижений? – спросил он себя. – Имя? Но имя – чужое. Веру? Но вера – без любви. Должность? Но должность – в ссылке, на краю света.
В юрту заглянул джунгар, принёс кувшин с кумысом, молча поставил и вышел.
Ганнибал выпил до дна.
А что даст мне степь? Жён, коней, власть. И главное – покой. Никто не будет тыкать пальцем. И я наконец перестану быть диковиной.
Он почти решился.
Почти.
Второй день
Утром его пригласили посмотреть на учения. Ганнибал вышел на мороз (степной мороз – особенный, сухой и жестокий, вымораживающий дыхание ещё в горле) и увидел, как десять тысяч всадников строятся в клинья, перестраиваются на скаку, стреляют из луков, не сбавляя аллюра, и рубят чучела из конского волоса.
Военная машина. Созданная без регулярной армии, без казарм, без уставов – одним железным порядком кочевья.
Рядом с Ганнибалом оказался старый воин с седой косой, в кольчуге, пробитой в трёх местах. Воин молча смотрел на лаву всадников, потом перевёл взгляд на Ганнибала и положил руку ему на плечо.
– У меня был сын, – сказал он по-тюркски медленно, с трудом подбирая слова. – Он умер в походе на Тибет. У него была такая же кожа – когда его прижгли углём при рождении. Шаман сказал, что это – знак. Теперь я вижу: ты и есть знак.
– Я – не знак, – ответил Ганнибал. – Я – человек.
– Человек, которого степь позвала, – сказал старик. – Оставайся. Угли наши горячие.
Ганнибал не ответил.
После обеда пришёл гонец от Рената – тот приглашал к себе, в свою юрту, стоявшую возле пушечного двора. Ганнибал отказался. Он боялся встретить там самого себя – того, кто однажды сказал «да» чужой стране и забыл свою.
Вечером он сел писать письмо. Кому – не знал. Может, Богу. Может, мёртвому Петру. Может, сыну, которого у него ещё не было.
Он писал по-русски, выводя буквы со старанием ученика:
«Государь мой батюшка Пётр Алексеевич. Прости меня, если смею тревожить тебя на том свете. Меня зовут джунгары остаться. Они дают мне почёт, власть и покой. Я устал быть чужим среди своих. Я устал, что на меня смотрят как на диво. Я хочу быть просто человеком, а не арапом».
Он остановился. Чернила в чернильнице замерзали.
«Но я боюсь, что если останусь – перестану быть собой. Ты крестил меня в православие, дал мне имя и фамилию. Ты сказал: „Абрам, будь русским“. Я старался. Я строил крепости, воевал, учил детей твоих. А они – Меншиков, Долгорукие – сослали меня. За что? За то, что я чёрный? За то, что ты любил меня? Я не знаю. И теперь я не знаю, куда идти».
Письмо не дописал. Уронил голову на стол и заснул.
Часть пятая. Явление
Ему приснился Петербург.
Не тот, что он знал – с деревянными мостовыми и недостроенными дворцами, – а будущий, огромный, гранитный, с медным всадником, которого ещё не отлили, и с Исаакиевским собором, которого ещё не заложили. Но в сне – всё это уже было: и шпиль Петропавловки, и Адмиралтейство, и Нева в гранитных берегах.
Ганнибал стоял на берегу – в мундире, при шпаге – и смотрел на воду. Было лето, пахло смолой и сырым лесом, и откуда-то доносился стук топоров.
Сзади хрустнул гравий.
– Здравствуй, крестник, – сказал голос – хриплый, громовой, с хохотцой в глубине. – Соскучился?
Ганнибал обернулся и упал на колени.
Пётр стоял перед ним – живой, огромный, в простой рубахе с закатанными рукавами, в сапогах, измазанных глиной. В руках – трость. За поясом – топор. И лицо – обыкновенное русское лицо, рябоватое, с бешеными глазами, которые умели и ласкать, и уничтожать.
– Встань, дурак, – сказал Пётр. – Я тебя не хоронить пришёл.
Ганнибал встал. Слёзы замерзали на его щеках – только здесь, в сне, они были тёплыми.
– Государь… я не смог. Меня выгнали. Я никому не нужен. Даже мёртвому тебе – и то, наверное, не нужен.
Пётр шагнул вперёд и с силой, от которой у Ганнибала перехватило дыхание, обнял его. Тряхнул за плечи.
– Слушай сюда, арап несчастный. Я тебя крестил не для того, чтобы ты строил крепости джунгарам. Не для того, чтобы ты стал вторым Ренатом. Ренат продался. Он теперь ни швед, ни русский, ни мусульманин – никто. А ты – мой. Я вложил в тебя душу. Пусть ты чёрный снаружи, но внутри – моей крови. И я не позволю тебе стать степным шакалом.
– Но там, в Петербурге, меня не любят, – прошептал Ганнибал. – И здесь, в степи, я тоже буду чужим. Везде я чужой.
Пётр усмехнулся – страшно, по-солдатски.
– А ты и не будешь своим. Нигде. Запомни: Бог дал тебе чёрную кожу не в наказание, а в испытание. Ты всегда будешь один. Но это – не проклятие. Это крест. Неси его. Не изменяй. Потому что тот, кто изменяет раз, будет изменять всегда. Сначала царю, потом тайше, потом себе, потом Богу. И останется пустота.
Ганнибал молчал.
Пётр достал табакерку, понюхал, чихнул – и за его спиной разлетелись искры, похожие на северное сияние.
– И ещё, – сказал царь. – У тебя будут дети. Ты женишься, дубина, – я вижу. И родится у тебя сын. И внук. И правнук. И один из них станет великим. Он напишет такие стихи, что их будут помнить через сто лет после твоей смерти. И в этих стихах будет и моя Россия, и твоя Африка, и вся наша общая боль. Но для этого ты должен вернуться.
– Как я вернусь? Меня сослали.
– Тебя вернут. Скоро. Императрица вспомнит. А пока – строй крепость. Строй, как я учил. Не для джунгаров – для России. Потому что ты русский. Даже если сам этого не понимаешь.
Пётр повернулся – и пошёл прочь, в туман, к недостроенному шпилю.
– Государь! – крикнул Ганнибал. – А если я не выдержу?
Пётр обернулся на мгновение. Улыбнулся.
– А ты выдержи. Я же тебя не из слабых выбирал.
И исчез.
Ганнибал проснулся от холода. Свеча догорела, и в юрту задувало – полог откинулся. Он замерзал. Письмо на столе съёжилось, чернила потрескались, и нельзя было прочесть ни слова.
Но он помнил каждое слово Петра.
Часть шестая. Отказ
Утром он пришёл к белой юрте – не дожидаясь, пока позовут. Вошёл без доклада. Цэван-Рабдан сидел на подушках и завтракал – пил чай, разламывая лепёшку. Увидев Ганнибала, поднял бровь.
– Ты решил?
– Решил, – сказал Ганнибал. – Я не остаюсь.
Тишина. Тайша положил лепёшку.
– Потому что тебе приснился сон? – спросил он.
Ганнибал вздрогнул. Откуда старик знает?
– Ты шептал во сне по-русски, – пояснил Цэван-Рабдан. – Мои люди слышали. Ты звал Петра.
– Да, – сказал Ганнибал. – Государь явился мне и запретил изменять.
Цэван-Рабдан долго молчал. Потом кивнул – не то себе, не то невидимому собеседнику.
– Степь уважает тех, кому снятся мёртвые цари, – сказал он наконец. – Такие люди или великие воины, или великие глупцы. Ты не глупец. Значит, великий воин. Ты не мой воин. Ступай.
Он хлопнул в ладоши. Вошёл слуга с мешком.
– Здесь серебро на дорогу. Две собольи шубы – одна тебе, одна твоим людям. Трое коней. И слово тайши: пока ты идёшь по степи, никто тебя не тронет.
– Я не просил награды, – сказал Ганнибал.
– Я не награждаю. Я плачу за чертежи, которые ты не сделал, – усмехнулся старик. – Плачу за то, что в моей ставке гостил человек, которого стерегут мёртвые цари. Это имеет цену.
Ганнибал поклонился. Потом, помедлив, достал из-за пазухи Евангелие – потёртое, в кожаном переплёте.
– Возьми, – сказал он. – Это книга моей веры. У вас здесь нет церквей. Пусть она напоминает тебе, что есть люди, которые не меняют крест на котёл с мясом.
Цэван-Рабдан взял книгу. Перелистал. Положил рядом с собой – на почётное место, рядом с янтарными чётками.
– Ступай, – повторил он. – И запомни: если когда-нибудь Россия выгонит тебя снова – джунгарские костры для тебя открыты. Угли у нас горячие, а слово тайши – железное.
Часть седьмая. Селенгинск, январь 1728 года
Он ехал три дня – со своими людьми, которых джунгары вернули целыми и невредимыми. Еремей, старый возница, трясся на облучке и бормотал:
– Чудны дела твои, Господи. Арапа кочевники не тронули, а меня, крещёного, – пожалели. Видать, барин, ты у них за талисман был.
– Я был за человека, – ответил Ганнибал. – Этого иногда достаточно.
Селенгинск встретил их пургой и собачьим лаем. Гарнизон – полторы сотни солдат с мокрыми усами и обмороженными носами – вышел строем. Комендант, старый полковник, помявшись, хлопнул Ганнибала по плечу:
– Живой, арап? А мы уж думали – всё. Джунгары, они такие: либо в плен, либо в котёл.
– Я им крепость пообещал, – сухо сказал Ганнибал. – А крепость ещё не строили. Меня нельзя в котёл.
В ту же ночь он сел за чертежи – те самые, которые джунгары разворачивали в степи. Свеча горела до утра. Он чертил бастионы, равелины, куртины – линии, которые должны были стать камнем, укреплявшим границу. Рука не дрожала.
Посреди ночи он вдруг остановился и посмотрел в окно. Снег валил стеной.
Батюшка Пётр, – подумал он. – Ты говоришь, у меня будет сын. И внук. И правнук. И один из них станет великим. Я не знаю, кто он. Но я знаю: я строю эту крепость для него. Чтобы у него была земля, по которой он мог бы ходить свободно.
Он перекрестился и продолжил чертить.
Эпилог. Пернов, сентябрь 1730 года
Три года Сибирь остужала его африканскую кровь. Три года он строил, мёрз, голодал, сидел в заточении в Томском Алексиевском монастыре – два месяца, до января 1730-го, пока не умер Пётр Второй и не взошла на престол Анна Иоанновна.
Указом от 25 февраля 1730 года он был освобождён. Произведён в майоры Тобольского гарнизона. А в сентябре, по ходатайству графа Миниха, переведён в Пернов – инженер-капитаном. В Лифляндию. Ближе к Европе. Ближе к дому, которого у него никогда не было.
Перед отъездом из Тобольска он зашёл в собор – поставить свечу за упокой души Петра. Свеча горела ровно. Ганнибал стоял и смотрел на лик Спасителя.
Батюшка, – прошептал он. – Я выдержал. Я вернулся.
Из собора он вышел другим человеком – старше, суровее, с сединой в курчавых волосах, но с прямой спиной. Навстречу ехал его старый друг и такой же ссыльный – Семён Маврин, назначенный комендантом Тобольска. Маврин осадил коня, присвистнул:
– Абрам! А тебя, я смотрю, Сибирь не сломала.
– Сибирь меня закалила, – ответил Ганнибал. – Как сталь.
– А как же твоя африканская кровь? – усмехнулся Маврин. – Не выстыла?
Ганнибал поднял воротник и полез в сани.
– Кровь не выстывает, – сказал он. – Она передаётся по наследству.
И крикнул вознице:
– Пошёл! К Пернову! К жизни!
Сани тронулись. Сибирский снег падал за спиной, а впереди – уже маячила Европа, новая служба, новые крепости и, главное – будущее. То самое будущее, в котором родится сын Осип, а потом внук, а потом правнук, которого назовут Александром Пушкиным.
И этот правнук напишет:
«Сей арап, которого дед и отец были другие арапы, привезен был в Константинополь, а оттуда в Россию, и крестился в Москве…»
Ганнибал этого не знал. Он просто ехал в санях по зимней дороге и думал о Петре, который явился ему в джунгарской юрте и сказал: ты выдержишь.
И он выдержал.
Кровь остудилась, но не замёрзла. Африка и Сибирь встретились в его сердце и породили нечто третье – то, что потом назовут русской судьбой.
11 мая 2025 года
Санкт-Петербург