«Не жалею, не зову, не плачу,
Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым…»
Дорогие читатели! Сегодня я пишу Вам статью-продолжение о нашем путешествии в Государственный музей-заповедник Сергея Есенина.
Тишина. Мы идём по аккуратным, выложенным дорожкам села Константинова. Знаете, раньше, наверное, здесь было совсем иначе: грунтовые тропы, пыль, заборы покосившиеся… Но сейчас – шикарно ухоженная территория. Скамейки для мыслителей, сувенирные лавки и информационные стенды, которые встречают путников на первых подступах к настоящему празднику души. Празднику поэзии.
По всей длине пути – стенды. Они рассказывают об этих удивительных местах, о людях, которые создавали музей, собирали экспонаты по крупицам. Отзывы тех, кому посчастливилось здесь побывать. Я читала и думала: вот и мы теперь здесь, среди этих счастливцев.
Как создавался музей: крупица за крупицей.
Знаете, этот музей не появился вдруг. Его создавали преданные люди – краеведы, литературоведы, местные жители, которые бережно хранили память о поэте. Сама усадьба была восстановлена не сразу. Первая экспозиция открылась в доме родителей Есенина ещё в 1965 году. Потом, постепенно, шаг за шагом, возвращали из небытия то, что казалось утерянным навсегда. Привозили подлинные вещи из разных уголков страны – кто-то отдавал письма, кто-то – фотографии, кто-то – мебель из дома Кашиной. И вот теперь это целый заповедник, где можно бродить часами и не переставать удивляться.
«…Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком...
И страна берёзового ситца
Не заманит шляться босиком.
Дух бродяжий! ты все реже, реже Расшевеливаешь пламень уст.
О моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя! иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льётся с клёнов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.»
Литературный музей: здесь живёт время.
Мы подошли к Научно-культурному центру. Это не просто здание – это портал в прошлое. Здесь Вы сможете подглядеть за поэтом с разных сторон, с разных лет его такой короткой, но такой яркой и бурной жизни.
Вот табели с его успеваемостью. Одни пятёрки. Круглый отличник.
Вот вырезки из автобиографии, написанной его рукой. Почерк лёгкий, читаемый, с завитушками, со старыми «ъ». Вам будет непременно интересно прочитать то, как он сам описывал свою жизнь в селе Константиново. Читаешь и будто слышишь его голос – негромкий, рязанский, с той особой певучестью.
Рядом – старинная утварь, костюмы, в которых ходили более ста лет назад, здесь Вы прикоснётесь к настоящим произведениям искусства.
Всё настоящее, тёплое, живое.
Фотографии маленького Серёжи: вот он в окружении родни, а тут – с друзьями, но, взгляд уже тогда – не по-детски задумчивый. Последнее фото с мамой…
А в центре зала , будто роскошный подарок – макет села. Зимний, сказочный, словно застывший в вечном январе. Снег, избы, церковь в центре, дымок из труб.
Смотришь на него – и можешь легко представить, как здесь было тогда, сто тридцать лет назад. Зима, скрип снега под ногами, санки, горки, ребячий смех. Эх… как же хорошо и привольно, должно быть, здесь чувствовалось.
«Закружилась листва золотая
В розоватой воде на пруду,
Словно бабочек лёгкая стая
С замираньем летит на звезду.
Я сегодня влюблён в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на берёзке подол.
И в душе и в долине прохлада,
Синий сумрак как стадо овец,
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрёт бубенец.»
Церковь – как белое безе среди изб.
Посреди села – церковь. Белоснежная, как воздушное безе, она гордо возвышается среди скромных деревянных изб, из труб которых вьётся дымок. А в печах в этих избах, наверное, томятся русские щи, картошка, слышен запах квашеной капусты и парного молока. А какая здесь природа! Какой воздух! Вода! Это сказка. И именно здесь должен был появиться этот бриллиант. Не где-нибудь в столицах. Только здесь, в этой рязанской глубинке, взрощенный такой нежностью и любовью, мог родиться такой талант.
В классе, где учился поэт.
В музее я долго стояла у школьной парты. Она с наклоном, покрыта чёрным лаком, с подставками под книги и чернильницу. Скамья – грубая, деревянная, но такая тёплая, пахнущая детством.
И стол учителя – посерьёзнее, повыше, зелёный, со строгим стулом. Здесь легко можно представить, как ученики сидели, слушали, выводили палочки и крючки в тетрадках.
«Я последний поэт деревни,
Скромен в песнях дощатый мост.
За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берёз.
Догорит золотистым пламенем
Из телесного воска свеча,
И луны часы деревянные
Прохрипят мой двенадцатый час.
На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость.
Злак овсяный, зарёю пролитый,
Соберёт его чёрная горсть.
Не живые, чужие ладони,
Этим песням при вас не жить!
Только будут колосья-кони
О хозяине старом тужить.
Будет ветер сосать их ржанье,
Панихидный справляя пляс.
Скоро, скоро часы деревянные
Прохрипят мой двенадцатый час!»
Письма, рукописи, диваны для вдохновения.
Как же интересно было подойти к каждой записке, к каждой рукописи! Читать то, чем жил поэт, о чём думал, что переживал и переливал в стихи в разные годы. Его почерк – витиеватый, с академическими «ъ», с росписью, которая узнаётся из тысячи.
Письма друзьям, подругам… Как же любили раньше писать от руки! Чернилами, красиво выводя каждую букву. Не то что сейчас – пунктирные сообщения в мессенджерах. То, что остаётся на века…
А здесь – душа, изложенная на бумаге, с помарками, с приписками. Бесконечные заметки с правками на полях – как он вычёркивал слова, как искал единственно верное.
А эта мебель! Диван, так и располагающий присесть и непременно сочинить что-нибудь.
Портреты, фотографии, рисунки. Вот Сергей на фоне берёзок – волосы развевающиеся на ветру, взгляд устремлён куда-то вдаль.
А вот он – модный франт, с бабочкой, в костюме, с двумя привлекательными кокетками. Взгляд томный, страстный. В него невозможно было не влюбиться. Без памяти. Без оглядки.
«Слушай, ведь я из простого рода
И сердцем такой же степной дикарь!
Я умею, на сутки и вёрсты не трогаясь,
Слушать бег ветра и твари шаг,
Оттого что в груди у меня, как в берлоге,
Ворочается зверёнышем тёплым душа.
Мне нравится запах травы, холодом подожжённой,
И сентябрьского пистолета протяжный свист.
Знаешь ли ты, что осенью медвежонок
Смотрит на луну,
Как на вьющийся в ветре лист?
По луне его учит мать
Мудрости своей звериной,
Чтобы смог он, дурашливый, знать
И призванье своё и имя…»
Ходите, прошу, не торопясь, здесь всё располагает к неспешному общению с самим собой, погружению в атмосферу поэзии. Сквозь полумрак стен, Вы непременно услышите шелест страниц, здесь хочется закрыть глаза, и любую свою промелькнувшую мысль заключить в стих…
А я только осторожно ступала и думала: «Боже… я здесь. Я хожу его местами и тропами, имею возможность смотреть и слушать, разглядывать и жадно внимать всему.»
Посмертная маска: холод, от которого не согреться.
Афиши на стенах с автографами, это как прикоснуться к истории, к её пожелтевшим от времени страницам.
И конечно… посмертная маска. Она стоит в отдельной витрине. Полная боли, отчаяния, какого-то необъяснимого чувства предательства по отношению к так рано оборванной жизни. Не дожил. Не дописал. Не долюбил. Ему было всего тридцать.
«Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льётся с клёнов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть».
О смерти поэта: о чём не говорят.
1925 год, декабрь. Выйдя из московской лечебницы под самый канун Рождества, Сергей рванул в Ленинград. Словно кто-то толкал его в спину. Словно не мог он сидеть на месте. Поселился в «Англетере», номер пятый, и дни напролёт встречал гостей – то ли искал у них забытья, то ли боялся оставаться наедине со своими мыслями.
Особенным, почти жутким вышел вечер 27 декабря. К нему пришли знакомые литераторы. Вроде бы и смеялись, и чай пили, но в комнате висела какая-то странная, тягучая тишина. А потом Есенин взял в руки свою новую поэму «Чёрный человек» и стал читать вслух – про двойника, про разговор с той темнотой, что жила в нём самом. Это были не просто стихи, а крик души. И особенно в память врезались те строки:
«Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль...»
Гости разошлись за полночь, став последними, кто видел поэта живым. Утром горничная открыла дверь и обомлела. На столе – прощальное послание, выведенное кровью. «До свиданья, друг мой, до свиданья…»
Власти и современники быстро сошлись на версии самоубийства. Как же иначе? Депрессия, запои, душевный надлом – всё сходилось, всё было на виду. Но я, как и многие, думаю иначе. Не мог человек, написавший столько о жизни, о России, о любви, так просто уйти. Слишком много странных совпадений, слишком много недомолвок. Тема закрыта – а значит, есть что скрывать. Я верю: его убили. И может быть, когда-нибудь мы узнаем правду. Но пока остаётся только одно – его стихи. И они – вечные.
Похороны были грандиозными – страна не видела такого стечения народа, наверное со времён смерти Блока.
Слишком много нестыковок. Слишком многим он мешал. Слишком дерзок был. Слишком любим народом. Слишком неудобен для тех, кто стоял у власти. Тема закрыта. А значит – есть что скрывать.
И вот мы стоим у его маски. Мир потерял великого поэта. Молодого, талантливого, дерзкого, не такого, как все. Бунтаря. Дикаря. И навсегда он остался тем деревенским мальчишкой с пшеничными волосами, развевающимися на ветру, на берегу Оки. В родном селе Константинове.
«До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей».
После музея.
Из музея выходишь другим человеком. Наполненным и опустошённым одновременно. Взволнованным и печальным. Задумчивым. И бесконечно благодарным за то, что прикоснулся к его судьбе, к его личному, больному, к его воле к жизни и его безудержному веселью. Мы увидели его жизнь изнутри – не такую простую, как может показаться на первый взгляд. Трагичную. Тонкую. Ранимую.
На сегодня – всё. Продолжу свой рассказ в следующей статье. Слишком много мыслей, рассуждений. Слишком много того, чем хочется поделиться. А пока – спасибо тебе, Сергей Александрович, за то, что ты есть. Был. Будешь.
С тихой грустью и бесконечной любовью к поэзии,
Ваша Анна 🌿
Продолжение следует…