Когда кажется, что всё рушится — на самом деле чаще всего это означает, что всё встаёт на свои места.
Раньше я бы не поверил в это. Счёл бы дежурным утешением для тех, кто не умеет чувствовать жизнь по-настоящему. Сейчас — верю. Потому что проверил на личном опыте.
Это случилось в октябре. Мне было двадцать один. Я сидел на лавочке в тёмном питерском дворе и думал, что всё кончено.
А на самом деле всё только начиналось, просто я об этом ещё ничего не знал.
~×~×~
Двор-колодец давно спал: ни огня в окнах, ни звука за дверьми. Только фонарь над подъездом мигал устало, будто тоже хотел, чтобы этот день поскорее закончился. Ветер гнал по асфальту обрывки газет, срывал последние листья и задувал за воротник так, что хотелось сжаться в точку и исчезнуть.
Я сидел так уже больше часа. Мокрый, продрогший и абсолютно пустой.
Только что, в этой самой арке, она сказала: «Всё». И просто ушла. Её шаги стихли вместе с эхом, и вместе с этим у меня внутри что-то оборвалось. Не порвалось даже, а именно оборвалось — с таким тугим, больным звуком, какой бывает, когда лопается струна.
Я смотрел в лужу под фонарём. Там плавал кленовый лист — жёлтый, почти не тронутый гнилью, медленно кружился в мутной воде. Лужа была мелкая, но лист лежал в ней, как в океане. И мне казалось, что эта история про лист и лужу — и про меня тоже.
Мысли лезли в голову дурацкие, назойливые: «Никогда. Теперь уже никогда. Никого в моей жизни не будет». И тут же внутренний голос, ехидный и противный, тихонечко бубнил: «Ну да, конечно. В двадцать лет. Навсегда. Прямо сейчас закроем сердце, опечатаем, сдадим в архив».
Я мысленно послал этот голос подальше. Он затих, но оставил после себя противное чувство: а вдруг он прав? Вдруг это не навсегда? Но тогда выходило, что моя боль — ненастоящая. А она была настоящей. Самой настоящей на свете.
Ветер выл, завывал, выдувал из меня последнее тепло.
И вдруг стих. Резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. В наступившей тишине стало слышно, как вода капает с крыши где-то неподалёку.
А потом прямо рядом со мной, на той же скамейке, возник он.
Я даже не заметил, откуда он взялся. Просто — секунду назад было пусто, и вот уже сидит. Ближе, чем положено незнакомцам. Развалился, закинул ногу на ногу, разглядывает меня с таким видом, будто я — самое забавное, что случалось с ним за последнее время.
Лохматый. Рыжий, причём такой густой рыжины, что в темноте волосы будто светятся собственным светом. Глаза жёлтые, искристые, с хитринкой. Одет чёрт знает во что: лёгкая куртка, совершенно не по погоде, штаны какие-то странные, и — главное — ботинки. Разные. Один чёрный, другой коричневый, и оба, кажется, не на ту ногу.
— Долго ты, — сказал он вместо приветствия.
Я уставился на него.
— Чего молчишь? — Он кивнул куда-то вверх. — Я там на крыше сидел, за тобой наблюдал. Думал, может, ты решительный, побежишь догонять. А ты сидишь. В лужу смотришь. — Он проследил за моим взглядом. — Красивый лист, кстати. Я такие люблю. Они потом далеко летят.
Я посмотрел на лист. Потом на него.
— Ты кто? — с трудом выдавил я из себя.
Рыжий улыбнулся. Не широко, не нагло — а так, будто услышал вопрос, на который знает ответ уже тысячу лет.
— Ветер, — сказал он. — Питерский. Для своих просто Вет.
— Ветер?
— Ну да. Тот самый, который сейчас у тебя за пазухой гулял. — Он поёжился, передразнивая мою позу. — Не обижайся, я не специально. Работа у меня такая.
Говорил он легко, без нажима, но в каждом слове чувствовалась странная уверенность. Будто он знает, как устроен мир, и может позволить себе над ним немного посмеиваться.
— А чего ты такой… — я замялся, подбирая слово, — пёстрый?
Он посмотрел на свои ботинки.
— А, это. — Он махнул рукой. — Долгая история. Если коротко — я вообще-то невидимый. А тут пришлось облик принимать, чтобы ты не пугался. Собирал из того, что под руку попало. — Он оглядел себя. — Ну как? Похож на человека?
— Не очень, — честно сказал я.
— Ну и ладно, — ничуть не расстроился он. — Не всем же быть красивыми. Тебя, кстати, как зовут?
— Витя.
— Витя, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Тёплое. Такие обычно бывают у добрых людей. Или у тех, кто собирается ими стать. Ты художник, да? Я сразу понял. От тебя немного пахнет красками и… как его… надеждой. Нерастраченной.
Я вздрогнул. Пятый курс академии художеств, скоро диплом, а я в последние месяцы почти не брался ни за кисть, ни за карандаш — всё валилось из рук. Откуда он знает?
— Откуда… — начал было я.
— Я же сказал — ветер, — перебил он. — Мы всё знаем. Не всё подряд, конечно, но то, что важно. А надежда — она всегда важная. Даже когда кажется, что её нет.
— А зачем ты вообще пришёл? — спросил я, игнорируя его философию.
Вет посмотрел на меня. Жёлтые глаза его вдруг перестали искриться, стали глубже.
— Затем, что ты звал, — сказал он тихо. — Сам не знал, но звал. Я такие сигналы за версту чую. — Он помолчал. — Ты в курсе, что люди, когда думают, что никому не нужны, шумят громче, чем шторм на Ладоге?
— На Ладоге?
Лицо Вета вдруг стало другим. Не серьёзным даже — просветлённым, будто он вспомнил что-то родное.
— На Ладоге, — повторил он тихо. — Ты знаешь Ладогу, Витя? Не на карте, а по-настоящему?
— Ездил пару раз… — неуверенно сказал я. — На этюды. С институтом. Но было ветрено, я замёрз и почти ничего не написал.
Вет усмехнулся.
— Ветрено… — повторил он. — Конечно, ветрено. Там всегда так. Я там, между прочим, родился.
— Как это — родился?
Он откинулся на спинку скамейки, задрал голову к чёрному небу.
— А вот так. Давно. Очень давно. Ещё когда на месте Петербурга были болота и карелы в лодках по волнам ходили. И ещё до того, как ледник уходил и вода с шумом заполняла впадины. Вот тогда, в этом шуме, я и появился.
Он замолчал. Я ждал.
— Ладога, — сказал он наконец, — она особенная. Самая большая в Европе. И самая древняя. В ней такая сила, что я до сих пор туда возвращаюсь. Подзаряжаюсь, как вы сейчас телефоны свои. — Он усмехнулся. — Приезжай как-нибудь ко мне туда. По-настоящему. Не с этюдником, когда все торопятся и мёрзнут. А один. Сядешь на берегу, раскроешь ладони — и почувствуешь. Там я силу набираю. Там я настоящий. Не этот, — он кивнул на свои разные ботинки, — ряженый. А тот, который горы сворачивает и корабли в щепки разбивает. И облака гонит — с Ладоги на Неву, с Невы на Ладогу.
Он говорил об этом так, будто это было вчера. Легко, немного играючи. Но в этой лёгкости чувствовалась такая глубина, что мне стало немного не по себе.
— И много ты видел? — спросил я.
— Много, — сказал он. — Всё, наверное. Я же везде. В каждое окно залетал, каждый шёпот слышал. Знаешь, сколько люди шепчут, когда думают, что их никто не слышит? А я слышу. Я же ветер.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня.
— Я помню, как по Ладоге шёл «Новгород» — первый парусник, когда Пётр ещё только город закладывал. Я помню, как художник Куинджи писал свою ладожскую «Радугу». Он сидел на уступе три дня, ждал нужного света. Я тогда вокруг него кружил, холода ему добавлял — он сильно злился и писал быстрее..Хорошая радуга получилась. До сих пор помню, как красками пахло, как у тебя иногда в комнате бывает.
Я невольно посмотрел на свои пальцы — на них так давно не было масляной краски.
— Ты поэтому пришёл? — спросил я. — Потому что я художник?
— Не поэтому, — покачал головой Вет. — А потому, что ты почти перестал им быть. А так нельзя. Без художников мир становится плоским. Как лист бумаги, на котором никто не нарисовал ни одной линии.
Он вскочил, подпрыгнул, будто его толкнула пружина.
— Ладно, — сказал он. — Хватит нам тут рассиживаться. Замёрз я что-то.
— Ты? — удивился я. — Ветер — и замёрз?
— А ты думал, мне не бывает холодно? — Он поёжился. — Ещё как бывает. Особенно когда в человеческом облике. Организм, понимаешь, требует. — Он принюхался. — Слушай, а чем это так вкусно пахнет?
Я тоже принюхался. Откуда-то из-за угла тянуло жареным тестом, маслом, чем-то сдобным и уютным.
— Блинная, наверное, — сказал я. — Там за углом, на Лиговке, есть круглосуточная.
— Блинная, — повторил Вет мечтательно. Глаза его загорелись. — Я люблю блинные. Там такие запахи… — Он зажмурился и втянул носом воздух. — М-м-м… Слышишь? Там не просто блины. Там сгущёнка, там сметана, там, кажется, ещё и варенье есть. Вишнёвое.
— Ты по запаху определяешь?
— А как же. — Он открыл глаза. — Я же ветер. Я всё определяю по запаху. Для меня запах — это как для вас еда. Я ими питаюсь.
— Питаешься запахами?
— Ну да. — Он посмотрел на меня как на несмышлёныша. — Ты думал, я котлеты ем? Я ветер. Я прихожу туда, где вкусно пахнет, вдыхаю — и сыт. Красота.
Я представил, как ветер залетает в блинную, набирает полные лёгкие пара и улетает довольный. Почему-то эта картина меня рассмешила. Впервые за весь вечер.
— О, — сказал Вет, заметив мою улыбку. — А ты умеешь всё-таки улыбаться. А я уж думал, ты там совсем закоченел внутри.
— С чего ты взял?
— С того, — он ткнул пальцем мне в грудь, — что там у тебя сейчас оттаивать начало. Я же чувствую. Я ветер. Я всё чувствую.
— Пошли скорее, а то всё остынет!
— Что остынет?
— Запах! — крикнул он уже на ходу. — Запах, пока горячий, самый вкусный. Пошли, Витя, покажу тебе, как ветры ужинают.
И я пошёл. Сам не знаю почему, но пошёл.
~×~×~
Мы вышли из арки. Впереди была Лиговка, редкие прохожие, жёлтый свет светофора, мокрые витрины. Рядом со мной шёл дух питерского ветра — лохматый, рыжий, в разных ботинках, принюхивался к воздуху и подпрыгивал на ходу от нетерпения.
— Слушай, — сказал он на бегу, — а ты блины вообще любишь?
— Люблю, — сказал я и вдруг понял, что ужасно голоден.
— Ну вот видишь, — обрадовался Вет. — А говорил, всё кончено. Какое ж оно кончено, если блины ещё есть?
Я хотел возразить, что блины — это не аргумент, но не успел. Потому что мы уже входили в тёплую, пахнущую маслом и счастьем блинную, и Вет замер на пороге, закрыл глаза и втянул в себя воздух так глубоко, будто собирался нырнуть и не выныривать.
— Блаженство, — выдохнул он.
Мы сели за столик у окна. Вет заказал себе… ничего. Просто сидел и дышал. А я заказал блины со сгущёнкой. И пока ждал, смотрел, как Вет ловит носом запахи из кухни, и думал о том, что, наверное, впервые в жизни вижу, как кто-то ест, ничего не съедая, и при этом выглядит сытее всех вокруг.
— Вкусно? — спросил я.
— Очень, — сказал он, не открывая глаз. — Тут ещё и кофе варят. Ты кофе будешь?
— Буду.
— Запах кофе я тоже люблю. Он горький, но в нём есть что-то… загадочное. Знаешь, люди, когда пьют кофе, всегда о чём-то думают. Обычно о чём-то важном.
— О чём, например?
— По-разному. — Вет наконец открыл глаза. — Кто о любви, кто о деньгах, кто о том, что жизнь не удалась. А кто просто радуется, что тепло и вкусно. Вот как ты сейчас.
Я посмотрел на свои руки. Они согрелись. И внутри у меня тоже становилось немного теплее. То ли от блинов, то ли от этого странного разговора.
— Вет, — сказал я.
— Что?
— Всё-таки, зачем ты ко мне пришёл?
Он посмотрел на меня долго, пристально. Жёлтые глаза его мерцали в полумраке блинной.
— Затем, — сказал он наконец, — что ты меня позвал. Не просто подумал «ой как мне плохо», а позвал. По-настоящему. Так, что я сквозь всё пробился. — Он помолчал. — Ты думаешь, я просто так появился? Я вообще-то не люблю в людей превращаться. Это очень хлопотно. Ботинки эти вечно разные… — Он вздохнул. — Но ты позвал. Значит, надо.
— Надо — кому?
— Надо. — Он улыбнулся. — Миру надо. Чтобы равновесие сохранялось. Чтобы тот, кто упал, не остался лежать. Чтобы лист в луже не утонул. Понимаешь?
Я не совсем понимал. Но кивнул.
Принесли кофе. Горячий, с молоком, и мороженое в розетке. Вет склонился над чашкой, втянул пар, и лицо его стало совершенно блаженным.
— Пей, — сказал он. — А я пока подышу.
И я ел. И пил. А он дышал. И в какой-то момент я поймал себя на том, что внутри, где ещё недавно была только пустота, больше не пусто. Там, на самом дне, шевелилось что-то новое. Тёплое. Почти забытое.
~×~×~
Из блинной мы вышли не сразу. Вет задержался у двери, втягивая носом остаточный запах кофе, и я смотрел, как под курткой у него шевелятся лопатки — будто внутри что-то билось, рвалось наружу, но он сдерживал.
— Ты так и будешь тут стоять? — спросил я.
— А ты так и будешь торопиться? — ответил он, не открывая глаз. — К спешке вечно привязано что-то нехорошее. Опоздания. Потери. Несварение желудка. У ветров нет спешки. Мы просто — дуем.
Он открыл глаза, шумно выдохнул — и изо рта у него вдруг появилось небольшое облачко, но не такое, как бывает на холоде, а наоборот: воздух вокруг завихрился сухой, тёплый, будто он выдул из себя всё, что надышал внутри блинной.
— Пошли, — сказал он и зашагал в сторону набережной.
Я пошёл рядом.
Сначала мы молчали. Вет насвистывал что-то — не мелодию, а скорее ритм, похожий на то, как ветер гудит в высоковольтных проводах. Я слушал и думал: он ведь не человек. Он не учился музыке. Он просто воспроизводит то, что слышал тысячи раз, пролетая мимо окон.
— Ты чего притих? — спросил он, не переставая свистеть.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что ты — ветер. А идёшь ногами. Как так?
Вет остановился, посмотрел на свои разноцветные ботинки.
— Ноги — это для тебя, — сказал он. — Я мог бы и без них. Ты бы просто чувствовал, что рядом кто-то есть. Но ты, скорее всего, испугался бы.
— Я не из пугливых.
— Но ты ведь испугался, когда я на скамейке возник, — ты бы видел своё вытянувшееся лицо!— Вет тихонько хихикнул. — А я видел.
Он снова зашагал, я за ним. Мы вышли к Фонтанке.
Вода была чёрная, гладкая, маслянистая, как старая фотография. Фонари отражались в ней, но отражения были нечёткими — река тихо шевелилась, неся свои воды в сторону Финского залива. Вдруг на воде появилась рябь. Она разгонялась всё сильнее и сильнее, вырисовывая на водной поверхности удивительные узоры.
— Это ты? — спросил я.
— Угу, — сказал Вет. Он перегнулся через парапет, сунул голову к воде и крикнул: — Эй, хватит спать!
На поверхности от его крика пошли круги. Они разбегались в стороны, толкали отражения, те плыли, ломались, собирались заново. Через минуту всё успокоилось.
— Там, — сказал Вет, не поднимая головы, и махнул рукой куда-то в черноту, — там живёт подводный ветер. Он медленный. Почти спящий. Ты его не чувствуешь, а он есть. Гонит воду со дна. Тоже ладожский. Мы вместе родились, а потом он ушёл под воду. Теперь там живёт.
— Зачем он гонит воду?
— Затем же, зачем я гоню листья. — Он выпрямился и посмотрел на меня. — Чтобы в мире всё двигалось. Чтобы ничто не застаивалось.
— Даже вода?
— Даже вода. Особенно вода.
Мы пошли дальше. Мост, потом ещё один мост, потом длинная стена серого камня, за которой начинались студенческие общежития. Вет шёл с левой стороны, я с правой, и между нами было сантиметров сорок-пятьдесят, и в этом промежутке гулял ветер — самый обычный, питерский, холодный — он гулял сам по себе.
— Слышишь? — сказал Вет, кивая на этот промежуток. — Совсем от рук отбились. Без спроса дуют.
— Это же ты — ветер, — сказал я. — Они — это ты.
— А вот и нет. — Он поморщился. — Я — ветер, который знает, зачем он дует. А они — просто так. Шалопаи. Я их собираю, учу, а они всё равно разбегаются. Как котята. Иногда, когда совсем с ними устаю, улетаю на Ладогу. Там тихо.
Я почти улыбнулся. Не потому, что было смешно, а потому, что Вет говорил о ветре как о чём-то обычном — как говорят о своей работе, о своих проблемах, — и это делало его почти человеком.
Мы подошли к арке, ведущей во двор. Дальше был мой дом, где я снимал небольшую комнату. Мы остановились у входа. Я задрал голову, разглядывая небо над колодцем — там, в чёрном прямоугольнике, разрываемом проводами, не было ни одной звезды.
— Здесь их не видно, — сказал Вет, будто прочитав мои мысли. — Но они есть. За облаками. Светят, даже когда кажется, что вокруг одна тьма.
— Ты так уверенно говоришь, — сказал я. — Будто сам их включаешь.
— Нет, — он усмехнулся. — Звёзды — это не я. Я люблю шуметь, а они молчаливые. Знаешь, какие они сильные? Никогда не шумят. Просто — есть. И всё.
Я зябко повёл плечами. Осенний холод пробирал даже сквозь куртку, а Вет, кажется, его вовсе не замечал. Или замечал по-своему.
— Слушай, — сказал он неожиданно серьёзно. — Ты завтра рано встаёшь?
— Я сейчас вообще не знаю, зачем мне вставать, — честно признался я. — У меня диплом на носу, а я ничего не делаю. Кисти не помню куда свои засунул.. В институте говорят: «Витя, ты способный, но ты пропал». И они, наверное, правы.
Вет посмотрел на меня строго, впервые за весь вечер.
— Они не правы, — сказал он. — Ты не пропал. Ты просто устал. И испугался. Но это не одно и то же. Знаешь, сколько я видел людей, которые бросали всё после того, как у них что-то ломалось в жизни? Много. А сколько из них потом возвращались к своим любимым занятиям? Почти все.
— Но я не рисую уже почти полгода.
— Это не срок. — Вет махнул рукой. — Вон, Ладога иногда тоже на полгода засыпает подо льдом. А потом просыпается — и такой шторм начинается, что берегов не видно. Ты просто заснул. Проснёшься.
Он шагнул ко мне и встал очень близко.
— Встань завтра и выйди из дома. Не сиди в этой своей комнате. Иди на воздух. Возьми альбом. Просто порисуй. Всё равно что. Фонарь, лужу, листья эти осенние. Не думай о дипломе, о ней, о будущем. Просто води карандашом. Хорошо?
— Хорошо, — сказал я, сам не веря, что соглашаюсь.
— Пообещай, — продолжил он, — когда придёт время — ты приедешь ко мне на Ладогу. Ни с этюдником, ни с друзьями, а один. Сядешь на берегу, раскроешь ладони — и просто посидишь. А я тебе покажу, как я родился. Покажу, как ледник уходил и вода шумела. А там, может быть, и поймёшь что-то важное про себя.
— Про себя?
— Да, про себя. Про то, откуда ты сам. Не географически. А — по-настоящему. Художники это понимают. Они смотрят в пустоту и видят картину. Вот и ты увидишь. Обещаешь, что приедешь?
— Обещаю, — сказал я, и удивился тому, что не вру.
Вет улыбнулся. Но теперь улыбка его была не хитрая и не насмешливая — а какая-то светлая, будто он знал тайну, которую не мог рассказать словами, но очень хотел показать.
Он сунул руку за пазуху и достал оттуда… ничего. Пустую ладонь. Протянул её ко мне. Я непонимающе посмотрел.
— Возьми, — сказал он.
— Но тут же пусто…
— А ты возьми.
Я протянул руку, и в тот же миг между нашими ладонями что-то произошло. Похожее на удар током или очень сильное тепло — вспыхнуло, как от печки, в которую только что подбросили дров. Я удивлённо отдёрнул руку.
— Что это было?
— Подарок, — сказал Вет. — Я же немного волшебник. Но только иногда.
— Какой подарок?
— Запах, — сказал он. — Твой собственный. Который ты потерял, когда подумал, что всё кончено. Я сегодня в блинной его уловил. Он витал над тобой, такой горько-сладкий, весь в кленовых листьях и несбывшихся надеждах. Я его собрал и вернул тебе обратно.
Я принюхался к своей ладони. Пахло… ничем. Или почти ничем. Чем-то далёким, детским — булочками с корицей и жвачкой «бабл-гам». А ещё — красками. Тем самым запахом мастерской, который я полюбил с первого курса.
— Теперь этот запах будет с тобой, — сказал Вет. — Когда станет совсем невыносимо — вспомни его. Он напомнит тебе, что ты был когда-то счастлив. Значит, сможешь ещё.
Он отступил на шаг и вдруг стал прозрачным. Не исчез — а словно размылся, как отражение на воде, когда по ней проходят круги. Я моргнул — он снова стал чётким.
— Пора, — сказал он. — Мне ещё на Васильевский смотаться, там одна форточка хлопает, спать всем мешает. А потом, может, на Ладогу. Силы заканчиваются. Слишком много с вами, питерскими, ношусь. — Он вздохнул. — Ты главное — обещание помни. Приедешь?
— Приеду, — сказал я твёрдо.
— Тогда договорились. — Он улыбнулся напоследок — так, будто мы расставались ненадолго. И шагнул в темноту арки, но пошёл не вперёд, а вверх — вверх по стене, легко, как паук, перебирая руками невидимые нити, перемахнул через крышу и пропал. Только в воздухе остался свист — не резкий, а почти музыкальный, как если бы кто-то невидимый играл на флейте где-то среди антенн и водосточных труб.
Я постоял ещё немного, смотря в чёрное небо, пока свист совсем не стих. Мокрые листья под ногами поднялись на минуту, покружились и легли обратно.
~×~×~
Я проснулся от солнечного света — такого редкого в октябрьском Петербурге, что сначала не понял, где нахожусь. Обычно в моей комнате всегда серо, но сегодня луч пробился между домами, упал на подушку и лежал на ней жёлтым, тёплым пятном.
Я не сразу вспомнил вчерашнее. Сначала была просто усталость — та, которая бывает, когда много плакал. Глаза слипались, голова была чугунной. А потом — запах. С ладони. Булочки с корицей и масляные краски... И всё встало на свои места.
Вет. Блинная. Разные ботинки. Ладога.
«Встань и выйди. Возьми альбом», — сказал он.
Я встал. Прошёл на кухню, включил чайник.
Умылся холодной водой. Надел джинсы, свитер. На кухне соседка оставила на столе кусок пирога с яблоками, накрытый салфеткой. Я поел молча, не чувствуя вкуса — но чувствуя, что тело оживает.
Потом долго искал чистый альбом, когда нашел, сунул его под мышку, одел куртку и вышел.
Воздух был чистый и холодный, такой, от которого хочется дышать глубже и чаще. Над головами по синему небу бежали белые облака — торопливые, как будто кто-то гнал их вперёд невидимой метлой.
Я свернул на Лиговку, потом — к Невскому. Город просыпался, звенел трамваями, шуршал шинами, пахло кофе из уличных ларьков. Обычное утро. Таких в моей жизни были сотни.
Я нашёл скамейку у Фонтанки — недалеко от того места, где мы стояли вчера. Вынул карандаш. Рука дрожала. Первая линия вышла кривой, вторая — чуть лучше. Я рисовал парапет, воду, далёкий мост. Рисовал плохо, по-детски, будто забыл всё, чему учили пять лет в академии. Но я рисовал. Это было главным.
И вдруг — звонок.
На экране высветился незнакомый номер. Я ответил, думая, что кто-то ошибся.
— Виктор? — спросил голос, мягкий, женский. — Вас беспокоят из студии «Северный ветер». Мы небольшая анимационная мастерская на Петроградке.
У меня ёкнуло сердце. «Северный ветер» — я знал их. Они делали красивые фильмы, которые показывали на фестивалях. Я отправлял им своё портфолио год назад и никому не говорил..
— Да… слушаю, — сказал я, откладывая карандаш.
— Вы нам понравились, — сказала женщина просто. — Особенно ваша серия морских этюдов. Такая… ветреная, что ли. Живая. У нас сейчас проект — фильм о северном ветре, о Ладоге, о старых карельских легендах. Нам нужен художник-постановщик, который сможет почувствовать это место.
Вы не хотели бы подойти к нам в студию и обсудить детали? Сегодня или завтра.
Я смотрел на Фонтанку. На воде — новая рябь, лёгкая, невесомая, будто кто-то невидимый водил по ней пальцем. Ветер. Тот самый. Вет.
— Хочу, — сказал я. И не узнал свой голос — в нём появилась такая твёрдость, которой у меня не было, кажется, никогда. — Хочу. Очень. Могу сегодня. В любое время.
— Тогда ждём вас в четыре, — сказала женщина. — Заодно приносите свои старые работы.
— Принесу, — сказал я.
Я повесил трубку и посмотрел вверх. Облака всё так же бежали по синему небу, торопливые, растрёпанные. Одно из них — низкое, пузатое — вдруг замедлилось и, как мне показалось, подмигнуло. Я засмеялся. Прямо на скамейке, с карандашом в руке, среди утренних прохожих.
— Спасибо, Вет, — сказал я тихо, чтобы никто не слышал.
В ответ ветер — тот самый, питерский, небрежный — ударил мне в спину, толкнул вперёд, будто хотел сказать: «Ну чего сидишь? Иди. Работай, рисуй!».
Я положил карандаш. Закрыл альбом. Встал.
До Петроградки было сорок минут пешком, надо еще заскочить домой, переодеться, отобрать работы..До моей новой жизни оставалось пять часов тридцать минут. И ещё немного времени — до Ладоги, где ветер набирает силу и помнит всё, что было, и всё, что будет.
— Обыкновенное питерское чудо, — сказал я сам себе под нос.
Встал со скамейки. Поправил альбом под мышкой. Сделал шаг — простой, будничный, таких я делал тысячи. Но этот был первый.
Листья у ног взметнулись, крутанулись и затихли. Ветер ушёл дальше по набережной — хлопать форточками и будить спящих. А я пошёл. Не спеша. По мокрому асфальту. В свою новую питерскую жизнь.
~×~×~