Звонок раздался в половине девятого, когда Галина только-только села с чаем и собиралась посмотреть, чем закончится серия.
— Галина Петровна, добрый вечер, у вас есть минутка?
Невестка всегда начинала так. Никогда «привет, мам», никогда «как вы там». Всегда - «есть ли минутка», как будто звонит из поликлиники.
— Конечно, Алиночка, есть, есть. — Галина отставила чашку и зачем-то выпрямила спину, хотя её никто не видел.
— Я хотела с вами обсудить один деликатный момент. По поводу подарка Тимоше на день рождения.
— Ой, да я уже купила! — обрадовалась Галина. — Такой грузовик, представляешь, с пультом, фары мигают, и кузов поднимается. В «Детском мире» брала, со скидкой, между прочим, повезло жутко.
На той стороне стало тихо. Не пауза, а именно тишина - такая, в которой слышно, как человек подбирает слова.
— Галина Петровна. Мы же договаривались.
— О чём, солнышко?
— Мы с Артёмом придерживаемся принципа осознанного потребления. И, в частности, стараемся ограждать Тиму от пластика. Особенно от китайского. Это вопрос не только экологии, но и… как бы это объяснить… энергетики предмета.
Галина медленно отодвинула чашку. Будто чашка тоже была не той энергетики.
— Энергетики, — повторила она ровным голосом.
— Понимаете, пластмасса - это мёртвый материал. Он не дышит. Ребёнок, играя с ним, считывает эту инертность. Современные исследования показывают…
— Аль, — перебила Галина и тут же испугалась, что перебила, — а он что, должен с дровами играть?
— С деревянными игрушками, — мягко поправила невестка. — Натуральное дерево, льняные ткани, валяная шерсть. Я вам ссылочку скину, там прекрасный магазин, мастера из Карелии.
— Угу, — сказала Галина и зачем-то посмотрела в окно. За окном был ноябрь и больше ничего.
— И ещё. Если вам не сложно. Звуковые игрушки тоже, пожалуйста, не надо. Эти мигающие, поющие - они перегружают нервную систему. Тима потом не может уснуть.
— Так грузовик же не поёт. Он только… ну, рычит немножко. Когда едет.
— Рычит, — повторила Алина, и в её голосе впервые послышалось что-то похожее на усталость. — Галина Петровна. Я очень ценю, что вы стараетесь. Правда. Просто давайте мы вместе подумаем, как сделать правильно.
— Давайте, — сказала Галина.
— Я скину ссылку, хорошо? Там есть прекрасный конструктор из бука, шестнадцать тысяч, но он на годы.
— Шестнадцать.
— Это инвестиция, Галина Петровна.
Положив трубку, Галина ещё минуту сидела неподвижно. Потом встала, пошла в прихожую, где у двери стоял пакет с грузовиком - синий, глянцевый, с наклейкой «-30%». Она достала коробку, посмотрела на счастливого мальчика на упаковке. Мальчик держал руль и улыбался во весь рот, явно не подозревая о своей инертности.
— Ну ты-то живой ещё, — сказала Галина грузовику. — Пока.
Поставила коробку обратно в пакет, пакет - на полку в шкаф, за зимние сапоги. Подумала и закрыла дверцу поплотнее.
На кухне остыл чай. Серия шла уже без неё - кто-то кого-то обвинял, кто-то плакал, и всё это было понятно без звука.
Галина налила свежий кипяток и сказала вслух, негромко:
— Бук. Из Карелии.
И почему-то засмеялась.
Без уменьшительного
Воскресенье, обед, борщ уже на столе, и Галина как раз ставила сметану, в стеклянной баночке, не в пластиковом стаканчике, специально ходила на рынок.
— Алиночка, ты с хлебом будешь или без? У меня и чёрный есть, и серый, и этот, как его, бездрожжевой, я специально взяла.
Алина положила салфетку на колени. Очень ровно.
— Галина Петровна. Можно вас попросить.
— Конечно, золотко.
— Меня зовут Алина.
Галина замерла с половником.
— Ну да. Алиночка.
— Алина. Без уменьшительного.
Артём, который как раз тянулся к хлебу, медленно отвёл руку. Тима стучал ложкой по тарелке и был единственным человеком за столом, кому было хорошо.
— Аль, ну мама же по-доброму, — начал Артём.
— Я понимаю, что по-доброму, — Алина повернулась к нему, не повышая голоса. — Но имя это часть идентичности. А уменьшительные формы это, по сути, инфантилизация. Мне тридцать два года.
— Тридцать два, — повторила Галина, как будто это что-то меняло.
— Я не Алёнушка, не Алиночка и не Алинка. Я Алина. Мне просто комфортнее так.
Галина положила половник. Зачем-то поправила скатерть, хотя скатерть лежала ровно.
— Хорошо, — сказала она. — Алина. С хлебом будешь?
— С серым, спасибо.
Артём наконец взял свой кусок и начал жевать с таким выражением, будто хлеб надо было ещё и проглотить за всех.
Дальше ели молча. То есть Тима не молча, он рассказывал ложке какую-то историю, но взрослые сосредоточенно работали ложками. Галина пару раз открывала рот, чтобы что-то сказать, и закрывала. Один раз сказала:
— Алин… — и тут же поправилась: — Алина. Тебе погуще налить или как есть?
— Как есть, спасибо.
— Угу.
После борща были котлеты. К котлетам Галина уже привыкла говорить «Алина», но получалось это у неё каждый раз с такой паузой перед именем, словно она его доставала из коробочки и проверяла, не поцарапано ли.
— Алина, передай, пожалуйста, соль.
— Алина, тебе чаю или компот?
— Алина, ты же помидоры ешь, да?
Артём поглядывал на мать с лёгкой жалостью. Один раз поймал её взгляд и слегка улыбнулся - мол, держись, мам. Галина улыбнулась в ответ, очень бодро.
Когда пришло время пить чай, Тима полез к бабушке на колени, и Галина обняла его, уткнулась носом в макушку.
— Ну что, Тимошечка, Тимоша, Тимуля, — пробормотала она в волосы, — конфетку будешь, золотце?
И только потом, подняв глаза, увидела, что Алина смотрит на неё. Молча. Очень внимательно.
Галина замерла. Тима продолжал ёрзать на коленях, требуя конфетку.
— Это же ребёнок, — сказала Галина, и сама не поняла, зачем сказала.
— Конечно, — сказала Алина. И отпила чай.
Провожая их в прихожей, Галина суетилась с шарфом, с шапочкой, с пакетом, в котором были банки - огурцы, варенье, ещё какая-то заготовка.
— Спасибо, Галина Петровна, всё было очень вкусно.
— На здоровье, Алин… Алина. На здоровье, Алина. Заходите ещё.
Закрыла дверь. Постояла. Прислонилась к ней лбом на секунду. Прошла на кухню, села. На столе остывали три чашки. Галина взяла свою, посмотрела в неё.
— Алина, — сказала вслух, как будто примеряла.
Потом помолчала.
— Алиночка, — сказала тихо, в чашку. — Ну господи.
И стала собирать со стола.
Просто оливье
Тридцать первого декабря в четыре часа дня Галина уже накрывала. Гости придут в пять, и надо, чтобы стол стоял, как стол, а не как полуфабрикат.
В центре, ближе к Артёмову месту, стояла большая хрустальная салатница. В ней - оливье. Не «салат с курицей и свежими огурцами», не «новогодний с языком», а тот самый, классический. С варёной колбасой. С зелёным горошком из банки. С солёным огурцом. С майонезом.
Звонок в дверь раздался без пяти пять - Алина не опаздывала никогда, это надо было признать.
— С наступающим, мам! — Артём с порога обнял, передал бутылку.
— Ой, проходите, проходите, раздевайтесь, Тимошечка, иди сюда, бабушка тебя…
— Тима, не беги, — сказала Алина за её спиной. — Галина Петровна, добрый вечер. У вас так пахнет вкусно.
— Так оливье же, — обрадовалась Галина. — Я с утра возилась, всё как положено.
— Оливье, — повторила Алина и пошла в комнату.
К столу сели в половине шестого. Шампанское открыли заранее, под куранты оставили вторую бутылку. Тима получил отдельную тарелку с огурцом, кусочком сыра и тремя оливками, которые он немедленно сложил пирамидкой.
Галина пододвинула салатницу к невестке.
— Алина, тебе побольше или поменьше?
— Мне, пожалуйста, без.
— Без чего?
— Без оливье. Спасибо.
— Так это же… — Галина моргнула. — Это же оливье. Новый год.
— Я понимаю. Просто я не ем майонез.
— А я тебе без майонеза положу, — нашлась Галина. — Я ложкой сверху аккуратненько, там снизу-то почти и нет.
Алина мягко улыбнулась. У неё была такая улыбка - терпеливая, как у воспитательницы в хорошем садике.
— Галина Петровна. Дело не в том, сколько майонеза. Дело в том, что я его не ем в принципе. Это переработанный продукт с трансжирами, эмульгаторами и стабилизаторами. Я стараюсь такое не употреблять.
— А-а, — сказала Галина. — Ну хорошо. А колбасу?
— Колбасу тоже.
— Колбаса хорошая, докторская …
— Галина Петровна. Я не ем колбасные изделия. Это вопрос личного выбора, и мне важно, чтобы он уважался.
Артём посмотрел в тарелку. В тарелке был оливье. Артём ел оливье.
— А курицу? — спросила Галина уже почти без надежды.
— Курицу ем. Если фермерская.
— Это фермерская, фермерская. — Галина потянулась за блюдом с запечёнными ножками, хотя ножки она брала в обычном магазине, в обычной упаковке, но в эту секунду они стали фермерскими.
— Мам, — сказал Артём негромко. — Не суетись.
— Я не суечусь. Я хочу, чтобы человек поел.
— Я поем, — сказала Алина. — Я возьму овощи. Огурцы у вас прекрасные.
— Огурцы, — сказала Галина. — Хорошо.
Минуту все ели. Тима строил из оливок забор вокруг сыра.
Потом Алина положила вилку.
— Галина Петровна. Можно я скажу одну вещь?
— Скажи.
— Я хочу попросить вас на будущее. Когда я говорю, что чего-то не ем, я не капризничаю. Это мои границы. И когда вы пытаетесь меня уговорить - «ну попробуй», «ну ложечку», «ну я же старалась», - вы их нарушаете. Я понимаю, что вы из лучших побуждений. Но для меня это давление.
Галина держала в руке большую вилку для мяса. Она была тяжёлая, ещё мамина.
— Я не давила, — сказала она. — Я предлагала.
— Предложение, повторённое трижды после отказа, - это уже не предложение.
Артём очень внимательно изучал салат на своей вилке.
— Алин, — сказал он наконец. — Это просто оливье. Мама же не курс читает.
— Я и не говорю, что курс. Я говорю, что мне важно обозначить.
— Обозначила, — сказала Галина. И сама удивилась, как ровно прозвучало.
Стало тихо. Тима свалил пирамидку из оливок и сказал «бух». Галина положила прибор. Налила себе шампанского.
— Ну что. С наступающим, — сказала она. — За семью.
— За семью, — отозвалась Алина. И тоже подняла бокал. У неё там было что-то морсовое, домашнее, она принесла своё.
Чокнулись. Стекло о стекло, тихо. Галина выпила и закусила оливье. Хорошо закусила, с горкой на вилке. С майонезом. С колбасой. С солёным огурцом.
— Вкусно, — сказала она вслух, ни к кому особо не обращаясь.
— Очень, мам, — быстро сказал Артём.
Алина ела огурец. Аккуратно, кружочками. По телевизору в соседней комнате кто-то пел старую песню. Галина прислушалась, потом встала.
— Пойду оливье ещё подложу. В салатницу.
И ушла на кухню, хотя салатница на столе была полная.
Я вас услышала
Февраль, суббота, у Галины на кухне сидит Тамара - соседка с пятого, подруга со времён, когда обе ещё вместе работали.
— Ну рассказывай, — Тамара придвинула чашку. — Как они там, молодые-то твои.
— Нормально. — Галина выставила вазочку с печеньем. — Заходили в среду. Тимоша зуб новый показал.
— А эта твоя? Алиночка?
— Алина, — машинально поправила Галина. И тут же поморщилась, поймав себя.
Тамара хмыкнула.
— Что, всё командует?
— Не командует. — Галина села напротив. — Том, она не командует. В том-то и дело.
— А что делает?
Галина помолчала. Поковыряла ложечкой варенье.
— Слушает.
— Чего?
— Меня слушает. Вот я ей говорю что-нибудь - про Тиму там, про шарф, что холодно, надень потеплее, а она смотрит так внимательно и говорит: «Галина Петровна, я вас услышала».
— И что?
— И всё.
Тамара отхлебнула чай.
— Не поняла.
— И я не понимаю, — сказала Галина. — Вот не поняла, и всё. Раньше как было? Свекровь сказала - невестка огрызнулась, поругались, дверью хлопнули, через неделю помирились на пирогах. Понятно. По-человечески.
— Ну.
— А тут. Я ей говорю: Алина, ну что ж ты ребёнка в такую тоненькую куртку, простудится же. А она: «Я вас услышала, Галина Петровна. У нас своя система терморегуляции, мы её придерживаемся».
— Чего у вас?
— Терморегуляции. — Галина даже не улыбнулась. — И всё. И не возразишь. Она же не нахамила. Она же вежливо. Она же меня услышала.
Тамара поставила чашку.
— Хамство - оно понятное. На хамство ответить можно.
— Я знаю, Том.
— А тут чего отвечать? «Я тебя услышала», и вроде разговор закончен, и вроде ты ничего не добилась.
— Вот именно. — Галина наконец откусила печенье. — Ты говоришь, говоришь, а потом понимаешь, что говорила в подушку. Только подушка вежливая, в очках, и кивает.
Тамара засмеялась. Галина - нет, но уголок рта у неё дрогнул.
— А Артём что?
— А что Артём. Артём ест.
— В смысле?
— В прямом. Сидит, ест. Молчит. Один раз сказал: «Мам, не лезь». Я обиделась. Потом подумала - а куда я, собственно, лезу. Куртку же не я ребёнку покупаю.
— Ну ты бабушка.
— Я бабушка, да. — Галина посмотрела в окно. Там шёл снег, мелкий, февральский, ленивый. — Бабушка, которую услышали.
Помолчали. Тамара взяла второе печенье, разломила пополам, одну половину положила обратно.
— Знаешь, Галь. Моя свекровь, покойница, она мне такое говорила - у меня уши горели. Прямо при гостях могла сказать: «Тома, у тебя котлеты сухие». Я ревела в ванной. Юрка её защищал, мы ругались. Один раз я ей в сердцах сказала: «Вера Михайловна, идите вы к чёрту со своими котлетами».
— И что?
— Ничего. Она обиделась, две недели не звонила. Потом приехала с тортом. Мы сели, выпили чаю, и она сказала: «Том, ты вообще-то права. Я лезу». И всё. И жили дальше.
— Ну вот, — сказала Галина.
— Что «вот»?
— Вот. У вас был разговор. У нас разговора нет. У нас есть «я вас услышала».
Тамара покивала. Долго покивала, словно думала ещё что-то сказать, но не сказала.
— Я, Том, иногда думаю. Может, я просто старая стала. Может, это нормально теперь так разговаривать. Может, это я не умею.
— Может, — сказала Тамара. — А может, и нет.
— Вот и я не знаю.
— Ты только не обижайся на неё, — сказала Тамара. — Она ж не со зла.
— Да я не обижаюсь. — Галина помешала ложечкой. — Я только… как тебе сказать. Я только не понимаю, когда мне обижаться, а когда не надо. Раньше понятно было. Накричали - обиделась. Помирились - отошло. А сейчас вроде никто не кричал, а внутри всё равно что-то такое… как будто наступили, но в тапочках. И вроде не больно. А вставать никак.
Тамара посмотрела на неё поверх чашки.
— Складно ты сказала.
— Как есть.
За окном снег пошёл гуще. Где-то у соседей сверху уронили что-то тяжёлое, наверное, табуретку. Галина даже не подняла глаз.
— Печенье бери, — сказала она. — А то зачерствеет.
— Беру, беру.
Сидели и пили кофе. Молча. И это молчание было - старое, нормальное, понятное.