После той ночи я почти не спала.
Слова Натальи крутились в голове:
«Он сказал, что у него нет семьи. Что он один».
Я сидела на кухне, смотрела на кружку с остывшим чаем, крутила обручальное кольцо.
Двенадцать лет.
Дочка спит в своей комнате — Катя, семь лет, русые косички, похожа на отца.
А отца нет дома.
Когда он перестал быть моим мужем?
Когда начал уходить по вечерам?
Или когда впервые взял на руки чужого ребёнка и почувствовал себя нужным?
Утром он вернулся.
Тихо, будто боялся разбудить не меня — совесть.
— Нам нужно поговорить.
— Поздно, — ответила я. — Говорить нужно было раньше.
Он сел напротив. Пальцы дрожали.
Я впервые видела его таким — неуверенным.
— Я не изменял тебе. Не так, как ты думаешь.
— А как?
— На работе всё рушилось. Долги. Давление. Я чувствовал себя никем. А там…
— Там ты был героем?
— Да.
Эти слова ударили сильнее, чем признание в измене.
— Ты мог прийти ко мне. Мы семья.
— Я не хотел, чтобы ты видела меня слабым.
— А я увидела тебя лжецом.
Он опустил голову.
— Я помогал Наталье. Её бросили. Ребёнок болеет. Я хотел быть полезным. Хоть кому‑то.
— А я? Я тебе не нужна?
— Ты сильная. Ты справишься.
— А ты решил, что я справлюсь и с твоей ложью?
Он молчал.
Я поняла: он давно живёт в двух мирах.
В одном — я.
В другом — чужая женщина и ребёнок.
Через два дня после того разговора мне позвонила Наталья.
— Нам нужно встретиться.
Мы встретились в маленьком кафе у парка.
Она пришла с сыном — худенький мальчик лет четырёх, большие серые глаза.
Он держал машинку. Ту самую, которую я видела в окне.
— Алексей хороший человек, — начала Наталья. — Но он запутался.
— Я это уже поняла.
— Нет. Он помогал мне не просто так.
Я напряглась.
— Что вы хотите сказать?
— Он приходил почти каждый день. Читал Артёму сказки. Готовил. Он говорил, что хочет быть частью нашей жизни.
У меня внутри всё оборвалось.
— Он говорил, что у него нет семьи. Что жена бросила.
— Он врал.
— Я узнала вчера. Он пришёл и сказал, что должен всё рассказать. Что не может больше жить в двух домах.
Эти слова ударили в грудь.
— Он сказал, что любит вас. Но боится потерять Артёма.
Я смотрела на мальчика.
Он рисовал пальцем на запотевшем стекле.
Повернулся. Улыбнулся.
У него были глаза моего мужа.
— Он не его отец, — тихо произнесла Наталья. — Но Артём думает, что он папа.
Я закрыла лицо руками.
— Я не хочу разрушать вашу семью, — добавила она. — Но он дал надежду. А теперь я не знаю, что ему сказать.
Я поднялась.
— Он должен решить сам. Но я больше не собираюсь жить в его лжи.
Вечером он пришёл домой.
Сел на диван.
Смотрел в пол.
— Я была у Натальи. Она всё рассказала.
Он вздрогнул.
— Я хотел сам…
— Поздно.
Он поднял глаза.
В них была тоска.
— Ты хочешь уйти к ним?
— Нет! — он вскочил. — Я люблю тебя. И Катю. Я просто…
— Просто хотел жить две жизни?
— Я не хотел. Оно само…
— Ничего само не бывает.
Он сел обратно.
Плечи опустились.
— Я не знаю, как всё исправить.
— Завтра поедешь к Наталье. Скажешь ей правду. Всю.
— А ты?
— А я… подумаю.
Он хотел что‑то сказать, но я подняла руку.
— И ещё. Если ты когда‑нибудь соврёшь — даже в мелочи — всё закончится.
Он кивнул.
Ночью я лежала и смотрела в потолок.
Из комнаты Кати донеслось: «Мама, зайка потерялась».
Я встала, нашла плюшевого зайца, укрыла дочку.
Вернулась в спальню.
Муж спал, свернувшись калачиком, как ребёнок.
Я села на край кровати и долго смотрела в окно.
За стеклом мигал одинокий фонарь.