Всё идет по плану: история одной старухи в ослепшей стране.
Над станцией №17 никогда не восходило солнце.
Его показывали.
Каждое утро ровно в 06:40 гигантские экраны на фасадах домов включали трансляцию рассвета: золотые лучи скользили по нарисованным облакам, над крышами летели цифровые птицы, а спокойный голос диктора произносил:
— Граждане Федерации, курс остаётся верным. Всё идёт по плану.
И люди, как положено, выходили на работу.
Старуха Марфа всегда выключала звук.
Ей было семьдесят четыре. Она жила на последнем этаже облезлой бетонной башни в секторе В-9, где лифты пахли сыростью, проводка трещала в стенах, а отопление отключали каждый второй вечер «в целях энергетической стабильности». Когда-то её квартира казалась тесной. Теперь — слишком большой. Сын погиб на Южном фронте ещё в двадцать третьем. Внук уехал через северную границу и перестал выходить на связь. Остались только старый чайник, кот с порванным ухом и телевизор, который невозможно было выключить полностью — после закона «О непрерывном информировании населения» экраны обязаны были работать хотя бы в фоновом режиме.
Телевизор жил своей жизнью.
Он говорил о победах.
О стабильности.
О том, что страна уверенно движется в будущее.
Марфа слушала его так же, как слушают шум трубы за стеной — раздражённо, но без удивления.
За окном шёл серый снег.
Не настоящий снег — пепел. Уже несколько лет мусоросжигательные станции работали без остановки, и по утрам машины коммунальщиков сгребали с улиц тонкую чёрную пыль, похожую на остатки сгоревших газет.
Федерация давно научилась сжигать всё лишнее.
Документы.
Книги.
Историю.
Людей — тоже, если понадобится.
Марфа натянула старое пальто и пошла за хлебом.
Очередь у продовольственного терминала начиналась ещё на улице. Люди стояли молча, кутаясь в дешёвые синтетические куртки. Никто давно не ругался. Для ругани нужна энергия, а у страны её почти не осталось.
Над терминалом висел огромный экран:
«28% граждан подвержены информационной усталости. Не позволяйте сомнениям разрушать национальное единство».
Чуть ниже бежала другая строка:
«Всё идёт по плану».
Марфа усмехнулась.
Последние годы вся жизнь превратилась в бесконечное повторение этой фразы. Её печатали на упаковках крупы. На билетах. В школьных учебниках. Даже на похоронных квитанциях.
Особенно на похоронных квитанциях.
Перед ней в очереди стоял мужчина лет сорока с измождённым лицом человека, который слишком долго не спал.
— Интернет опять душат, — тихо сказал он женщине рядом. — Вчера половина сети легла.
Женщина нервно оглянулась.
Теперь люди разговаривали как преступники. Шёпотом. Одними уголками рта.
Система не запрещала страх.
Она выращивала его.
Марфа помнила другое время. Ещё до Великой Изоляции. До военных налогов. До карточек на лекарства. До цифровых пропусков между регионами. Тогда люди тоже ругали власть на кухнях, но делали это лениво, почти весело. Никто не верил, что огромная страна может однажды превратиться в уставший поезд без машиниста.
А потом поезд разогнали слишком сильно.
И никто уже не смог выпрыгнуть.
По вечерам Марфа сидела у окна и смотрела на магистраль.
Ночью по ней шли военные составы.
Без огней.
Длинные чёрные вагоны двигались через город, как похоронные процессии железного века. Иногда из щелей пробивался тусклый свет, и тогда можно было увидеть молодых солдат — серых, молчаливых, с одинаковыми лицами усталости.
Телевизор в комнате бодро говорил:
— Федерация уверенно удерживает стратегическую инициативу.
Марфа давно заметила странную вещь: чем хуже становилась жизнь, тем радостнее становились дикторы.
Будто страна тонула, а оркестр на палубе играл всё громче.
Она подошла к старому шкафу и достала жестяную коробку.
Внутри лежали письма сына.
Настоящие бумажные письма — редкость почти запрещённая. Бумагу давно считали небезопасной: её невозможно было мгновенно отредактировать, удалить или переписать задним числом.
Последнее письмо было коротким.
«Мам, тут все устали. Никто уже не понимает, зачем всё это. Но вслух никто не говорит. Потому что страшно».
Марфа перечитывала эти строки почти каждый вечер.
Не из-за сына.
Из-за страны.
Потому что вся Федерация теперь звучала именно так:
никто уже не понимает, зачем всё это, но вслух никто не говорит.
Весной воздух в городе стал особенно тяжёлым.
Цены снова выросли.
Пенсии задерживали.
В новостях появились слухи о «временной мобилизации трудовых ресурсов». Люди понимали, что означает слово «временная». В Федерации всё временное оставалось навсегда.
Но самым страшным была не бедность.
К бедности привыкли.
Страшнее было другое — исчезновение будущего.
Молодёжь больше не говорила о профессиях. Только о способах уехать. Или выжить. Или не попасть в списки.
Даже дети играли странно: не в космонавтов и врачей, а в «проверку документов» и «поиск диверсантов».
Страна медленно сходила с ума — тихо, буднично, без громких катастроф.
Как человек, который слишком долго живёт в темноте и начинает считать её естественной.
В тот вечер у Марфы отключили свет.
Снова.
Она сидела на кухне при свече, когда из соседней квартиры донёсся плач. Очень тихий, почти стыдливый.
Марфа вышла на лестницу.
На ступеньках сидела соседка Лида — женщина лет тридцати пяти, худенькая, с серыми глазами хронически испуганного человека.
— Что случилось?
Лида долго молчала, потом прошептала:
— Моего опять забирают… второй контракт… сказали, иначе кредит пересчитают…
И вдруг заплакала по-настоящему.
Не громко.
Без истерики.
Так плачут люди, у которых больше не осталось сил даже на отчаяние.
Марфа села рядом.
За стенами дома выл зимний ветер. Где-то далеко гудели сирены комендантского часа. А из открытого окна чьей-то квартиры всё ещё доносился бодрый голос телевизора:
— Всё идёт по плану.
Марфа закрыла глаза.
И впервые за много лет вдруг ясно поняла одну простую вещь.
Никто наверху уже не управлял этим поездом.
Машинисты давно ослепли от собственной лжи.
Они просто продолжали подбрасывать уголь в топку, делая музыку громче, чтобы пассажиры не услышали, как впереди дрожат рельсы.
А люди продолжали ехать.
Из страха.
Из привычки.
Потому что слишком долго им внушали, что другого пути не существует.
Марфа медленно поднялась.
Подошла к окну подъезда.
И посмотрела на город.
Над серыми кварталами горели огромные экраны. На них снова показывали искусственный рассвет — яркий, тёплый, невозможный.
Но теперь Марфа впервые заметила, что многие окна в домах были тёмными.
Люди начали выключать телевизоры.
Пускай пока только звук.
Пускай пока только ночью.
Пускай пока шёпотом.
Но любая империя начинает рушиться именно так.
Не с выстрелов.
Не с революций.
А с того момента, когда уставшие старухи перестают верить голосу из динамика.
И в ту ночь над станцией №17 искусственное солнце светило особенно ярко.
Потому что настоящая темнота уже подступила слишком близко.
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Оставайтесь со мной повсюду https://t.me/shipshard
Час Вольмира: закат путинской России
Жизнь в стране, где всё “по плану”