В Училище ЖДВ и ВОСО, где воздух был пропитан потом, химозой и священной верой в то, что без железнодорожных войск армия встанет колом, на курсе капитана Ефимовича учился младший сержант Беседа.
Фамилия у него была говорящая, но парадоксальная. Беседа был человеком неразговорчивым. Он просто делал. Учился он как все — трояки с натяжкой, четвёрки с ужасом, — но был сильным курсантом. В том смысле, что если Беседа брался за что-то железное, это железное обычно гнулось, ржавело или улетало в сторону запасного пути.
В прошлый раз я рассказывал о курсанте Козак. О том, как щуплый, как щепка, парень весом сорок шесть килограммов рвал классиков в клочья. Но Козак начинал с гирь. И при своём детском весе он выделывал с двухпудовыми чугунными шарами такое, что здоровяки-путейцы крестились и шептали «свят, свят». Козак просто забывал, что весит меньше снаряда. И поднимал.
В 1981 году в училище грянуло событие годичной важности — соревнования по гиревому спорту. Команда факультета ВОСО (военных сообщений, люди серьёзные, они решали, куда поезд поедет, а куда не очень) боролась за первое место с факультетом путейцев. А путейцы — это вам не шуточки. У них и гири были родными, как рельсы.
В нашей команде собралось двенадцать человек: Беседа, Козак, Потапальский, Щербаков и прочие бойцы невидимого восовского фронта. Дело шло к финалу. На трибунах восседало начальство. Полковник Антипов, начальник факультета, в просторечии «Луковица», сиял своей лысиной так, что хоть светомаскировку включай. Прозвище он получил не за злобный нрав, а за характерную форму головы и многослойность: снимешь один слой начальственных указаний — под ним ещё два. А рядом с ним сидел замполит полковник Гальянов. Опознавательный знак Гальянова — вечно запотевшие очки. В какой бы жаркий или холодный день ни проходило мероприятие, стёкла Гальянова были покрыты тонкой влажной пеленой. Возможно, он так видел мир — размытым, уютным и слегка безнадёжным.
И вот сложилась ситуация. Последний подход. У противника — путейцев — результат на доске, как бетонная плита. У нас — на один рывок меньше. Начальник факультета Луковица нервно перебирал слои. Замполит Гальянов промокал очки рукавом кителя, но они снова запотевали от напряжения.
Суть стояла так: одному участнику нужно поднять гирю 24 килограмма. Сначала правой рукой шестьдесят раз. Потом, не сходя с места, левой — тоже шестьдесят раз. Это означало гарантированное первое место по училищу. Выше — только небо и приказ министра обороны.
Вся команда переглянулась. Козак, весом в две с половиной гири, честно сказал: «Я правой сделаю, но левой меня унесёт в сторону 1 плаца». Потапальский и Щербаков мужественно промолчали, что на их языке означало «я бы сделал, но завтра экзамен, а послезавтра — строевая».
И тогда все посмотрели на Беседу.
Беседа молчал. Он всегда молчал. Он взял в руки мел, как священник берёт кадило, и посмотрел на гирю. Двадцать четыре килограмма. Не самая большая, но коварная. Беседа негромко сказал: «Попробую не сорок шесть, а восемьдесят. И восемьдесят. Чтобы без вариантов».
Судья, старый прапорщик с лицом человека, который видел, как гири сами собой взлетают и падают по пьяни, поднял флажок.
И Беседа начал.
Он делал рывки с какой-то пугающей методичностью. Гиря взлетала вверх, замирала на долю секунды и возвращалась обратно. Взлёт — пауза — вниз. Правой рукой. Раз. Два. Сорок. Шестьдесят.
Когда стрелка часов перевалила за двадцатую минуту, Беседа уже дышал, как тепловоз М-62 "Машка" на подъёме. Но глаз его был чист. Он переложил гирю. Левая рука.
"Луковица" замер. Гальянов протёр очки в пятый раз, но они запотели мгновенно, потому что весь спортзал дышал в унисон с Беседой.
Те же двадцать минут. Те же восемьдесят раз.
Когда прозвучала команда «стоп», Беседа аккуратно, почти нежно поставил гирю на пол. Козак подбежал и охнул — на полу остались небольшие вмятины. Не в линолеуме, в бетоне.
Антипов встал, и его лысина засияла с такой силой, что у путейцев заболели глаза. «Молодец,Миша! — торжественно провозгласил полковник Антипов. — От лица службы объявляю благодарность!» Гальянов, наконец уловив момент, когда очки прояснились (Беседа закончил, напряжение спало), добавил: «Пример идейной и физической закалки!» и что то написал себе в блокнотик.
Первый курс взвыл. Второй захлопал. Путейцы мрачно пожали плечами — у них тоже были герои, но те сегодня поднимали гирю всего семьдесят пять раз. На два меньше. И левой рукой — сорок.
А когда объявили, что всем участникам команды разрешается увольнение в город, Беседа впервые за день улыбнулся. Не потому, что увольнение. А потому что кто-то спросил:
— Слушай, Беседа, ты зачем вместо шестидесяти восемьдесят сделал? Рисковал.
Беседа пожал плечами:
— Семьдесят и восемьдесят — разница в десять поднятий. А шестьдесят и восемьдесят — в двадцать. Так надёжнее.
В городе Ленинграде курсантов видели только в кафе на улице Глинки. Беседа заказал себе стакан кефира и двадцать пирожков с картошкой. Козак — компот и бутерброд с килькой. Остальные — восемьдесят граммов по количеству поднятий, и потом еще восемьдесят, но уже за левую руку.
Но история, сами понимаете, всё равно выплыла. Потому что такие вещи не держатся в секрете дольше, чем первое увольнение.
