У Марины и Андрея была, как прежде любили говорить соседи и родственники, самая что ни на есть обычная, среднестатистическая семья. Сошлись они быстро, почти стремительно: после шести месяцев конфет, букетов и романтических ужинов при свечах расписались в ЗАГСе, не дожидаясь, пока влюбленность рассеется.
Для двадцатисемилетней Марины этот брак стал первым, трепетным и выстраданным, воплощением всех девичьих грез о тихом домашнем очаге. Андрей же, который был на десять лет старше, уже успел обжечься, успеть развестись и зализать раны. Марина, впрочем, никогда не была разрушительницей его первого союза – ко времени их встречи он был уже одинок, горько и надолго разочарован женитьбой.
Точную, смазанную в деталях причину того первого краха Марина не знала, но в тишине ночей, глядя на спокойный профиль мужа на подушке, строила догадки. Ей казалось, что покладистый, неконфликтный Андрей просто не выдержал напора властной, железным характером первой жены и в панике, опрометчиво, сбежал под, как ему тогда казалось, спасительное и уютное крылышко мамы.
Он, как она знала, поступил по совести – не обидел бывших, отписав свою долю в общей квартире двоим сыновьям, и исправно, до копейки, платил алименты, даже когда это было трудно. Но житьё у мамы, как он однажды обмолвился сквозь зубы, тоже не задалось. Андрей быстро, болезненно быстро понял, что променял шило на мыло, что характер матушки, Ларисы Дмитриевны, мало чем отличался от крутого нрава бывшей жены – та же безапелляционность, те же упреки, то же железное «я лучше знаю».
Он затосковал по своему углу, по тишине, по простому человеческому теплу и занялся, уже без романтического пыла, а с практической, почти отчаянной решимостью, поиском второй половины. Мама его, конечно, такой поспешности не одобряла, хмурилась, но Марину, когда Андрей привел ее знакомиться, встретила на удивление дружелюбно, даже ласково. Видимо, материнское сердце, сквозь все слои контроля и властности, понимало, что сыну действительно, до дрожи в коленях, нужна своя, полноценная, крепкая семья, а эта девушка с тихим голосом и умными, спокойными глазами показалась ей рассудительной и неконфликтной – то, что надо для ее ведомого жизнью Андрюши.
И правда, этот союз долгие семь лет казался идеальным, тихой гаванью после прошлых бурь. Супруги жили мирно, душа в душу, предпочитая договариваться шепотом при закрытой двери, а не выяснять отношения на кухне с криками. Аккуратно, месяц за месяцем, выплачивали ипотеку за свою небольшую, но уютную трешку на окраине города, растили пятилетнюю Катюшу – солнечную, курчавую девочку, в которую вкладывали всю свою нерастраченную нежность. Но однажды, в самый обычный вторник, и их, казалось бы, непотопляемую семейную лодку заштормило. Сначала возникло глухое напряжение, которое за несколько дней переросло в первый за все годы их общего, отмерянного мирными днями, серьёзный конфликт. И самое страшное было даже не в повышенных голосах, а в том, что стороны, эти двое всегда таких сговорчивых людей, впервые наотрез, с каким-то отчаянным упрямством, отказывались друг другу уступать.
А началось всё, как это часто и бывает, с неожиданной удачи, с подарка судьбы, обернувшегося тяжелым испытанием. Из соседнего города пришла тревожная весть: скоропостижно, во сне, скончалась бабушка Марины, оставив после себя хорошую, просторную трехкомнатную квартиру в центре. Наследниками были Марина и ее старший брат Сергей. Они, не ссорясь, по-честному, распорядились наследством: быстро продали старую бабушкину квартиру, разделив вырученную сумму ровно пополам. Так на руках у Марины оказались три миллиона рублей – сумма, о которой они с Андреем могли только мечтать в своих самых смелых финансовых планах.
Сергей, который жил с женой и двумя детьми в тесной ипотечной двушке, не раздумывая, бросил всю свою долю на досрочное погашение кредита, одним махом освободившись от долговой кабалы. Андрей, узнав об этом, лишь восхищенно присвистнул: «Вот это по-мужски, разумно!» И, конечно, тут же, с горящими глазами, предложил Марине поступить точно так же.
— Марина, ты что, не понимаешь? — его голос звучал убежденно и горячо, он уже видел их светлое, беспроцентное будущее. — Это же уникальный шанс! Мы вот так, одним взмахом, избавимся от ипотеки, сэкономим кучу процентов! Нам еще восемь лет ползать перед банком, как рабам, а мы можем стать свободными прямо сейчас, сегодня!
Но всегда уступчивая, готовая подстроиться под его логику супруга вдруг, к его изумлению, заартачилась. Не сразу, не резко, а как-то тихо, но непробиваемо. Она молча слушала, кивала, а в глазах у нее стояла какая-то странная, непрошибаемая стена.
— Дорогой, — сказала она наконец, и голос ее прозвучал непривычно твердо, — это мое наследство. От моей бабушки. И я хочу распорядиться им на свое усмотрение.
Андрей, ошарашенный, сначала думал, что она шутит, потом – что просто не догоняет выгоды. Он сыпал цифрами, строя графики в воздухе, говорил о финансовой подушке, которая у них появится после закрытия кредита. Но она лишь качала головой, повторяя как заведенная:
— Нет, Андрей. Я решила иначе.
В конце концов, сжав раздражение в кулак, Андрей ослабил напор и, скривив губы в подобие улыбки, даже поинтересовался, как же его мудрая жена собирается поступить с деньгами. Может, у нее есть гениальное предложение, о котором он, простой смертный, и не догадывался?
— Может, в бизнес хочешь вложить? Или на Мальдивы? — съязвил он.
Услышав же, что Марина хочет положить все три миллиона в банк, на личный, отдельный счет дочери Кати, он страшно, до хрипоты, развеселился. Это было уже слишком.
— Надо же, какая наивная, милая глупость, — сквозь смех, который звучал все более зло и нервно, проговорил он. — Ты с ума совсем сошла? Кате всего пять лет, она еще в мультиках путается! Пока она вырастет, эти три миллиона, даже с процентами, превратятся в пыль, в смешные копейки! Что она на них сможет купить? Конфетку?
Но жена, к его новому изумлению, не сдавалась. Она выпрямилась и посмотрела на него прямым, ясным взглядом.
— Это будет ее стартовый капитал, Андрей, — сказала она ровно. — Да, с инфляцией, да, деньги обесценятся. Но это будет ее фундамент. На покупку своей первой квартиры, на образование, на старт в жизни. Чтобы она не зависела ни от кого. Чтобы у нее был свой тыл.
Андрей лишь с раздражением отмахнулся, как от назойливой мухи.
— О квартире для Катюши задумываться еще ой как рано, — буркнул он. — Ее пока только пони из мультика интересуют, а не квадратные метры. Давай думать о реальности, а не о фантазиях!
Жена снова не согласилась. Она стояла на своем с упрямством, которого Андрей в ней никогда не видел, словно за тихим фасадом все эти годы дремала стальная, несгибаемая опора.
— Начать заботиться о будущем дочери нужно именно сейчас, — голос ее звучал ровно, но в нем слышалась дрожь затаенной обиды. — Это самый раз. Тем более, — и она сделала паузу, вгоняя в него, как нож, последний аргумент, — что у тебя есть двое детей от первого брака. О них ты уже позаботился.
Андрей изобразил преувеличенное, почти театральное удивление, откинувшись на спинку стула.
— Всё правильно! — воскликнул он, разводя руками. — У меня есть сыновья, шестнадцать и четырнадцать лет, которым я, как порядочный отец, подарил свою долю в нашей с их матерью квартире! Я ничего не утаил, не спрятал! Но причем тут, скажи на милость, твое наследство и моя бывшая семья?
Его голос нарастал, наполняясь искренним негодованием.
— У нас — вот она, наша с тобой квартира! Висит на нас ипотечным грузом, а ты артачишься, отказываешься от единственно разумного шага! Посмотри на своего брата — он закрыл свой долг и теперь живет, как сыр в масле катается! А с тобой что? Что не так-то?
Марина вспыхнула, глаза ее загорелись холодным, непривычным огнем.
— В семье Сергея совершенно другая ситуация! — выпалила она, сжимая края стола так, что костяшки пальцев побелели. — Они с женой владеют квартирой в равных долях! Случись что… — она на мгновение задохнулась, не решаясь договорить, — с братом, его жилье унаследуют его жена и его дети! А у нас… — она перевела дух, — у нас с тобой всё сложнее. На твою долю в этой квартире, если с тобой что-то случится, по закону будут претендовать твои сыновья как наследники первой очереди наравне со мной и Катей. Чтобы выплатить их возможные доли, мне, возможно, пришлось бы продавать квартиру. И с чем в таком случае останется наша дочь? С чем?
Муж смотрел на нее, будто впервые видел, и в его взгляде плескалась уже не просто досада, а настоящая, глубокая обида.
— Неужели ты всерьез думаешь, что мои сыновья, братья ее, обдерут Катю как липку? — прошептал он сдавленно. — Они же не чужие!
Женщина думала именно так — да, она боялась этого, этот страх гнездился в ней с самого рождения Кати, но высказать это вслух сейчас значило перейти роковую черту. Чтобы не накалять обстановку до взрыва, она от прямого ответа, от этого страшного «да», ушла, сникнув.
— Прости, милый, — голос ее внезапно стал усталым и очень тихим. — Я не могу предвидеть, как всё сложится. Жизнь… она такая извилистая. Поэтому я просто хочу подстраховать нашу дочь. Не вкладывать ее будущее, ее кровное, в имущество, которое потом, возможно, придется делить… — она запнулась, подбирая слово, — с другими наследниками.
Услышав это, Андрей надулся, как мальчишка, лицо его потемнело.
— Это, вообще-то, мои сыновья, — прошипел он, и каждая буква в этом слове была отточенным лезвием. — Моя плоть и кровь.
— Конечно, конечно, — быстро, почти механически согласилась Марина, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Но о них ты уже достаточно позаботился. Подарил часть жилья, исправно платишь. А я… я не обязана в ущерб нашей дочери учитывать их будущие интересы за счет ее денег. Поэтому и думаю о будущем своей дочери. Твоей дочери, между прочим, тоже, — с внезапной силой напомнила она, и в ее глазах блеснули слезы. — И мне просто интересно, почему ты, как отец, даже не пытаешься учитывать ее интересы? Ее будущее?
Андрей с раздражением отмахнулся, будто отгонял надоедливую мошкару.
— Да какие там интересы у пятилетнего ребенка? — его смех прозвучал фальшиво и зло. — В куклы поиграть, мультики посмотреть — вот и все интересы! А моим сыновьям, между прочим, очень скоро в институты поступать предстоит! Им нужно образование, старт в жизни!
Марина медленно пожала плечами, и в этом жесте была ледяная, окончательная отстраненность.
— Пусть учатся на здоровье. Только не за счет нашей дочери. Не за счет ее трех миллионов.
Супруг опешил. Он-то втайне, в самых смелых своих планах, уже рассчитывал, что досрочно закрытая ипотека высвободит средства, которые можно будет направить на помощь мальчикам, на репетиторов, на первую съемную квартиру для старшего… Но не тут-то было. Его планы разбивались о каменную, непонятную ему упертость жены.
— Всё с тобой понятно, — в сердцах, с горьким презрением бросил он, отворачиваясь, и этим коротким, как щелчок затвора, предложением объявил Марине бойкот. Полный, тотальный и неотвратимый.
В первый день этой мучительной игры в молчанку Марина, движимая силой семилетней привычки, как заведенная, приготовила завтрак на троих: пышные сырники, любимые Андреем, ароматный кофе. Но супруг, собиравшийся на работу, даже не заглянул в кухню, прошел мимо натянутым, невидящим шагом. Он не смотрел на Марину, будто она стала пустым местом, прозрачным призраком в собственном доме. Катюшу, потянувшуюся к нему с утренней потешкой, он тоже старательно игнорировал. А когда девочка, сбитая с толку этой ледяной тишиной, подошла, чтобы поцеловать папу на прощание, он аккуратно, но без тени теплоты, молча отодвинул ее маленькое тельце в сторону, как отодвигают ненужный, мешающий проходу предмет. И этот небрежный, бездушный жест больно царапнул Марину по самому сердцу, оставив глубокую, кровоточащую ссадину.
Вечером же неприятный сюрприз ждал уже самого Андрея. Когда он, надувшийся за день еще больше, вернулся с работы, в квартире пахло только детской кашей. Ужина на столе не было. Марина просто решила его не готовить. Логика ее была простой и безжалостной, как щелчок выключателя: раз отказался от завтрака, значит, и вечером есть не станешь. А им с Катей хватит и тарелки простой гречки. Рассерженный мужчина, увидев холодную плиту, громко, по-мужски выругался и с таким треском хлопнул дверцей холодильника, что вздрогнули стекла в буфете. Ничего. Он поужинает в соседнем кафе, один, за столиком у окна, глотая пищу вместе с комом злости в горле. Вернулся он ближе к полуночи, пахнущий чужим кофе и городской пылью, и, не промолвив ни слова, не глядя на жену, сидевшую в темноте гостиной, завалился спать, демонстративно повернувшись к стене.
Так, в ледяном молчании, в избегании взглядов и в отрывистых, необходимых только для Кати фразах, прошли три дня. На четвертый, когда напряжение в квартире достигло такого накала, что, казалось, воздух вот-вот вспыхнет синим пламенем от случайной искры, в их доме, без звонка и предупреждения, с твердым стуком каблуков в прихожей, появилась Ее Величество Свекровь, Лариса Дмитриевна. Был прекрасный субботний денек, сияющий легким, почти весенним солнцем, которое веселыми зайчиками прыгало по паркету, – и эту мирную идиллию нарушил резкий, требовательный звонок в дверь. Ларису Дмитриевну, не ожидавшую визита, Марина застала прямо с утра, когда та, не дожидаясь приглашения, уже входила в прихожую, сметая на своем пути воздух дорогими духами и властным неодобрением.
— Марина, ты что это творишь? — завелась свекровь, едва закончилась короткая, ледяная церемония взаимных, натянутых, как струны, приветствий. Она даже пальто снимать не стала, стоя посреди гостиной, как суровый прокурор. — Мужу завтрак не готовишь, рубашки не гладишь, а с этим своим наследством вообще непонятно что вытворяешь! — слова сыпались, как град, острые и безжалостные. — Где это видано, а? Чтобы у пятилетней девчонки в банке миллионы валялись? Это же смехотворно!
От услышанного у Марины перехватило дыхание, и даже мысль предложить чай, этот автоматический жест гостеприимства, умерла, не родившись. Всё, хватит вежливости. Она перешла к делу сразу, без прелюдий, и голос ее, к собственному удивлению, звучал холодно и четко. И принялась объяснять, буквально на пальцах, разложив все по полочкам.
— Андрей сам, добровольно, отказался от приготовленного завтрака. Лично. И я просто перестала готовить впустую. Зачем продукты переводить? Рубашки ему не гладятся не из вредности, а по причине банального отсутствия информации – есть у него чистые или уже закончились. Спросить же не могу, благоверный-то молчит, как рыба об лед. А теперь, — она сделала шаг вперед, уперла руки в боки, чувствуя, как по спине бежит нервная дрожь, но внутри все было твердым и спокойным, как сталь, — о наследстве. Деньги — мои. И если со своим мужем я еще могу что-то обсуждать, то вас, дорогая Лариса Дмитриевна, эта тема вообще интересовать не должна. Совсем.
Лицо свекрови перекосила злая, некрасивая гримаса, сгладившая все следы былого подобия дружелюбия.
— Маринка, не хами! — рявкнула она, и ее голос прозвучал так, будто она отчитывала не взрослую женщину, а нерадивую школьницу. — Андрюша — мой сын! И я имею полное право знать обо всем, что творится в его семье! Я беспокоюсь о нем!
— А я, — невестка только фыркнула, коротко и сухо, — беспокоюсь о своей дочери. Надеюсь, до вас это наконец дойдет.
Всё это время пришедший с матерью, как подкреплением, Андрей стоял у окна, спиной к комнате, и обиженно пыхтел, наблюдая за происходящим в отражении стекла. Марина отвела взгляд от свекрови и уставилась прямо на его затылок.
— А тебе, дорогой, — с ледяным, пронизывающим сарказмом поинтересовалась она, — в следующем месяце тридцать седьмой стукнет? Но ты до сих пор на помощь мамочку зовешь. Свои проблемы сам решать не пробовал?
Супруг взвился, резко обернувшись, лицо его было багровым от гнева и унижения.
— Ты сама встречаешь в штыки любое мое разумное предложение и еще издеваешься!
— Я совершенно не обязана соглашаться с тем, что выгодно только тебе и твоим сыновьям от первого брака, — парировала Марина, не повышая голоса, и от этой тишины ее слова звучали еще весомее.
— Но ведь эти три миллиона через тринадцать лет обесценятся в ноль! — в отчаянии, почти с плачем воскликнул Андрей, разводя руками. — Ты что, не понимаешь?
Жена только медленно, с демонстративным спокойствием пожала плечами.
— Совершенно необязательно хранить деньги в банке так долго. Ими можно распорядиться гораздо раньше. Но только — в интересах Кати. А не пускать их на общие нужды семьи, как, я уверена, любит повторять твоя мама.
Она сделала паузу, вбирая в себя воздух, и выложила на стол, как карты, три варианта, которые вынашивала все эти дни молчаливого противостояния.
— Первый: купить для Кати квартиру прямо сейчас. Да, трех миллионов на однушку в нашем городе не хватит, но можно добавить часть наших общих накоплений, если мы договоримся. Либо оформить ипотеку на моего отца — это сложно, но теоретически возможно: он работает, зарплата белая, банки иногда дают ипотеку заёмщикам предпенсионного возраста при хорошем первоначальном взносе. Платить, естественно, будем мы с тобой, а отец после последнего платежа сразу оформит на внучку дарственную. Второй вариант: взять ипотеку на квартиру для Кати через восемь лет, когда мы закроем нашу. Но тогда, да, придется отдать банку больше денег из-за процентов. И третий… — она посмотрела Андрею прямо в глаза, — третий вариант: погасить наследственными деньгами нашу ипотеку. Но в этом случае тебе придется сразу, безотлагательно, отписать свою долю в этой квартире, каждую ее квадратную пядь, на нашу дочь по договору дарения или в рамках брачного договора. Чтобы это была ее неприкосновенная собственность, и тогда при разделе имущества она не будет участвовать.
У мужчины округлились глаза, в них мелькнуло неподдельное, животное недоумение и страх.
— То есть… в любом из твоих вариантов я остаюсь без своей доли? — растерянно, сдавленно спросил он. — Это же… это несправедливо! Сыновья получили мою половину в первой квартире на двоих, а здесь Катя получит всю мою долю целиком!
Марина удовлетворенно, почти торжествующе кивнула.
— Всё абсолютно справедливо, милый. Ведь большая часть этой самой твоей доли будет оплачена тремя миллионами, к которым ты, напомню, не имеешь ни малейшего отношения. Это цена твоего спокойствия и нашей общей свободы от долга. Так что… — она развела руками, — выбирай. Какой вариант тебе больше подходит?
И в наступившей гробовой тишине, где был слышен только далекий смех Кати из соседней комнаты, Андрей и его мама, Лариса Дмитриевна, только уныло, беспомощно переглянулись, словно два заговорщика, у которых внезапно выбили из рук все козыри. А потом, не сказав ни слова, оба – и сын, и мать – пошли к выходу, как будто отступили с поля боя для перегруппировки сил. Им срочно нужно было провести свой закрытый военный совет, выявить все подводные камни в коварных предложениях Марины и выторговать для себя, для своей крови, для своих мужчин, какой-то оптимальный, выгодный только им вариант. Дверь закрылась за их спинами с тихим, но окончательным щелчком. А Марина осталась стоять посреди залитой солнцем гостиной и смотрела им вслед с печальной, уставшей улыбкой, в которой не было ни капли торжества, только горькое, соленое понимание.
Ей почему-то вспомнилось, с каким ледяным, отстраненным равнодушием отец, ее собственный муж, смотрел на Катю эти последние дни, как осторожно, будто боясь запачкаться, освобождался из обнимающих его шею детских, доверчивых ладошек, как раздраженно отмахивался, когда Марина, пытаясь растопить лед, начинала рассказывать забавные, трогательные истории из детского сада. На самом деле у нее, в самой глубине души, уже зрел еще один, четвертый вариант, и теперь она мучительно думала, не окажется ли он, этот страшный и простой вариант, единственно оптимальным для нее и дочери.
Два долгих, тихих, на удивление спокойных дня Андрей прожил у матери. А по возвращении, не снимая куртки, стоя в прихожей, заявил глухим, но твердым голосом, что его не устраивает ни один из вариантов, предложенных супругой ранее.
— Не надо городить огород, Марина, — заискивающе, но с плохо скрываемым раздражением начал он. — Давай без этих сложных схем. Просто погаси нашу ипотеку, пока деньги есть. Это же логично. Ведь через год… через год бремя кредита будет только на твоих плечах.
Марина, опершись о дверной косяк кухни, в удивлении выгнула бровь.
— Это еще почему? — спросила она спокойно.
— Понимаешь, — торопливо, словно выкладывая козырной туз, зачистил Андрей, избегая ее взгляда. — Старший, Кирилл… В следующем году поступает. Там, где он хочет учиться, бюджетных мест — раз-два и обчелся. Придется учебу оплачивать, все пять лет. Я не могу… понимаешь, я не могу отказать сыну в помощи. Не имею права. С бывшей мы уже договорились: я буду платить половину, вторую часть ее родители подкинут. Так что… — он тяжело сглотнул, — так что наша ипотека, как ни крути, будет теперь только на тебе. Ты же понимаешь?
Марина медленно, очень медленно вздохнула, и в этом вздохе будто вышло все последнее тепло, что еще тлело в ее сердце для этого человека.
— Ты хочешь, чтобы я погасила ипотеку своими наследственными деньгами, а потом одна выплачивала тебе твою половину? — тихо сказала она. — И при этом ты еще и алименты платишь, и будешь платить за учебу старшего?
Она помолчала, глядя в пол.
— А сколько ты планируешь отдавать на учебу сына? На всякий случай интересуюсь.
Андрей назвал сумму. Она была почти равна его половине ежемесячного ипотечного платежа. Марина просто понимающе кивнула, без эмоций. Теперь ей, наконец-то, было всё абсолютно ясно. И настало ее время думать. Думать не о компромиссах, а о спасении.
Спустя ровно два дня, проведенных в тишине и холодной ясности, она подала иск о расторжении брака с требованием о разделе совместно нажитого имущества. Без сцен, без истерик. Просто принесла заявление в суд. На время долгого, муторного процесса Марина с Катюшей, собрав две большие сумки самого необходимого, поселились у ее родителей. И там, в своей старой девичьей комнате, под знакомыми обоями, она впервые за многие месяцы спала спокойно, обняв дочь.
А после того, как брак был расторгнут и произведен раздел имущества, она сделала именно то, о чем мечтала с самого начала: продала их общую квартиру (с согласия банка, погасив остаток ипотеки из средств покупателя), добавила свои три миллиона от бабушки и купила небольшую, светлую двухкомнатную квартиру. Только для себя и для Катюшки. Сразу, целиком, безо всяких ипотек, без долговых обязательств на двадцать лет. Стены здесь пахли не тревогой и не скрытыми обидами, а свежей краской и свободой.
Андрей же, узнав о заявлении, упорно, до абсурда, противился расторжению брака. Его тактика была проста, как мычание: игнорировать реальность. Он отказывался подписывать документы, придумывал нелепые отговорки про занятость и систематически, раз за разом, не появлялся на судебных заседаниях, надеясь, что всё рассосется само. Первое заседание прошло без него, в пустом месте на ответчика. Второе также осталось без Андрея. Такое инфантильное поведение лишь затягивало процесс, изматывая нервы всем, кроме, кажется, его самого.
Ситуация изменилась только на третьем заседании. Судья, уставший от этого фарса, вынес-таки заочное решение. Бумаги о расторжении брака были подписаны без участия Андрея. Развод официально состоялся, несмотря на все его жалкие попытки саботажа. Его игнорирование обернулось против него же.
Мужчина был вынужден, потерпев полное фиаско, вновь, как много лет назад, поселиться у матери. Да, у него были деньги — его доля от продажи общей квартиры после погашения ипотеки, и он мог бы попробовать вновь, с нуля, купить себе хоть какую-то комнату, начать новую жизнь. Но мама, Лариса Дмитриевна, быстро всё расставила по местам. Она убедила его, мудро и властно, что эти деньги лучше не тратить на сиюминутное, а оставить, как неприкосновенный запас, на обучение сыновей, на их будущее. И он, как всегда, согласился под натиском ее железных, не терпящих возражений доводов. Согласился, потому что так было проще. Потому что за него уже всё решили.
— А ты, Андрюша, поживи пока со мной, — говорила она, накрывая на стол его любимым борщом. — Хватит тебе жениться-разжениваться. Не умеешь ты женщин выбирать, все они корыстные. Да и с ипотекой у тебя, я смотрю, тоже не получается. Вечно в долгах как в шелках.
И он, уткнувшись в тарелку, вновь не стал спорить. Так было проще. И, возможно, мама была права. Одну ипотеку почти выплатил — и сыновьям подарил. Вторую выплатить не успел, как снова на улице, вернее, на мамином диване, оказался. Не дай бог, свяжешься с третьей — и из той истории тоже выйдешь с пустыми карманами. Нет, уж лучше тихо, под надежным крылом.