Глава 10. Чёрные мешки
Оставшиеся два дня командировки прошли без приключений. Артём, словно ничего не случилось, водил Айзека по лабораториям и заводам Купола Техно, добросовестно показывая «достижения прогресса».
На второй день ему продемонстрировали биоинтеграционные камеры — прозрачные коконы из матового стекла, внутри которых мягко пульсировал голубоватый свет. По словам инженеров, чипы нового поколения будут калиброваться под индивидуальную нейросеть каждого человека именно здесь. Человек ложится внутрь, камера сканирует мозг в 3D, и через пятнадцать минут чип настроен на сто процентов.
— Раньше на калибровку уходили сутки, — с гордостью объяснял гид. — Теперь — четверть часа. Скоро такие камеры появятся в каждом медицинском центре. Вы даже не почувствуете, как обновление пройдёт. Никакого дискомфорта. Желаете попробовать? Одним из первых?
Айзек вежливо отказался. Проходя мимо стеллажей с причудливыми приборами, он слушал болтовню Артема и других инженеров, кивал, делал вид, что помечает что-то в своем планшете, но на самом деле, пока визоры писали все подряд , он думал о своём. Айзек смотрел на эти камеры, на новейших летающих дронов, на биошокеры и витаминные капсулы с повышенными калориями, которые, по задумке изобретателей скоро заменят всю пищу, и видел не прогресс, а винтики в огромной машине контроля. Много-много винтиков. Люди будут ложиться в камеры калибровки добровольно, улыбаясь, и выходить ещё более послушными, закусывая капсулами, вместо, пусть и синтетического, но мяса, которое мы едим сейчас. А если недоволен - лови разряд биошокера. Новейшего, с любовью произведенного под Техно-куполом.
На третий день ему показали прототип чипа для эмбрионов — настолько маленький, что его можно было вводить через пуповину ещё до рождения. Чип лежал на подушечке из стерильного пластика, блестя серебром, и казался безобидной искоркой. Артём назвал это «эволюцией чипирования». Айзек подумал: «Эволюция рабства». Но вслух сказал:
— Удивительный прогресс.
Он старался не смотреть на свой рукав, где еще недавно скрывался браслет. Устройство копирования он уже уничтожил, скомкав пальцами, как учил Фигмус. Данные были сохранены на крошечном накопителе, который Айзек спрятал в подкладке кителя — там, где ткань была толще и датчики не могли прощупать. Всё это время он чувствовал себя ходячей бомбой. Каждый раз, когда охранник смотрел в его сторону, сердце пропускало удар, но чип послушно выравнивал пульс.
Астролёт приземлился в Новом Эдеме ровно в полдень. Айзек вышел из здания аэровокзала, глубоко вдохнул знакомый стерильный воздух столицы — пахло озоном и чистящими средствами, ни грамма живых запахов — и сразу вызвал электробот.
— В штаб-квартиру Пропаганды, — сказал он, и машина бесшумно тронулась.
Он должен был отчитаться перед Фармар Грантом. Стандартный протокол: глава Пропаганды лично заслушивал журналистов «Золотого сечения», чтобы убедиться, что материал будет подан «правильно». Грант любил детали, задавал въедливые вопросы, иногда правил прямо на ходу, диктуя нужные формулировки.
Электробот подъехал к чёрному стеклянному зданию Пропаганды. Айзек поднялся на этаж Гранта, прошёл по длинному коридору с прозрачными стенами — за ними открывался вид на внутренний двор, где дроны-садовники без устали стригли идеальные газоны. Он постучал в дверь кабинета 817.
Тишина.
Он постучал ещё раз. Никого.
Из соседней комнаты выглянул секретарь — мужчина лет пятидесяти с Индексом 940 и вежливым, ничего не выражающим лицом.
— Гражданин Грант сегодня не принимает. У него срочное совещание. Приходите завтра.
— Но я только из командировки, — возразил Айзек, пытаясь заглянуть ему за плечо. — Мне нужно доложить…
— Завтра, — перебил он с каменным спокойствием. — Или оставьте отчёт в электронном виде.
Айзек нахмурился. Грант всегда был на месте. Всегда. Даже когда болел — а болел он редко, чипы быстро подавляли любые недомогания — он проводил совещания по видеосвязи. А тут — «не принимает». Что-то было не так.
Он уже собрался уходить, когда визоры мигнули. Сообщение от коллеги из отдела хроники — пожилого архивариуса, который знал всё обо всех и любил делиться сплетнями в личных сообщениях.
«Айзек, ты уже приехал? Не ищи Гранта. Его жену арестовали сегодня утром. Служба безопасности вывезла её прямо из квартиры. Вещи выносят в чёрных мешках. Говорят, её уже утилизировали. Не часто такое происходит, последний раз на моей памяти с Крамским. Сообщи, как увидишь Гранта, интересно, как он».
Айзек замер. Сообщение повисло перед глазами, слова складывались в чудовищный смысл.
Крамской. Он вспомнил эту историю. Она случилась лет пятнадцать назад, когда Айзек только начинал в «Гласе Куратора». Виктор Крамской — заместитель министра по делам куполов, один из самых влиятельных людей в Золотом Сечении. Его жена, Марта, была обвинена в «нелояльных высказываниях» — она якобы в частной беседе с подругой усомнилась в справедливости снижения Индекса у соседа.
Подруга, не долго думая, исполнила свой гражданский долг, а именно сообщила в службу безопасности, отдел народного контроля, что Марта не только сомневается в справедливости системы, но и спит с соседом за спиной законного супруга. Потому и так яро критикует снижение его Индекса. Марту задержали немедленно. Короткий допрос, суд, приговор.
Крамской не сдержался. Он пришёл в отдел безопасности, требовал пересмотра дела, пытался использовать свои связи, давил на следователей. По легенде — просто просил о справедливости. Но система расценила это как «попытку давления на правосудие».
Его Индекс рухнул за сутки с 970 до 200. Его самого арестовали, провели показательную «Коррекцию» в прямом эфире — для устрашения прочих высокопоставленных граждан. А жену утилизировали тремя днями раньше.
Крамского потом показывали в пропагандистских роликах как пример того, «к чему приводит фаворитизм и семейственность». Он сидел в серой камере, с пустыми глазами, и повторял заученную фразу: «Система не ошибается. Я был глуп. Система не ошибается».
Его стёрли. Сначала из элиты, потом из жизни. Имя Крамского теперь нельзя было произносить вслух — оно числилось в списках «предателей», наряду с древними запрещёнными писателями.
Айзек тогда, молодой журналист, написал статью о «торжестве правосудия». С гордостью. Искренне веря в каждое слово. Теперь ему было стыдно.
Он вышел из здания, не помня себя. В голове стучали обрывки мыслей: «Грант… его жена… чёрные мешки… Крамской…»
Электробот сам, без команды, повёз его к дому Гранта — Айзек даже не заметил, как назвал адрес. Город проплывал за окном стерильной лентой: идеальные улицы, идеальные люди, идеальные Индексы над головами. Никто не спешил, никто не плакал, никто не кричал.
Квартал Мира, дом 12. Элитный район, где воздух был чуть свежее, а клумбы — чуть ярче. Вместо огромных шестидесятиэтажных стеклянных коробок - аккуратные индивидуальные дома. Сейчас у дома Гранта стояли две санитарные платформы и чёрный фургон службы безопасности. Айзек вышел из электробота и подошёл ближе, стараясь оставаться незамеченным.
Из дома выносили чёрные мешки. Большие, пластиковые, с нашивками «Утилизация. Сектор 7». Двое санитаров в защитных костюмах — белые комбинезоны, прозрачные шлемы, через которые видны были безразличные лица — грузили их в фургон. Мешки были тяжёлыми. В одном что-то звякнуло — стекло или металл.
У обочины стоял сам Фармар Грант.
Он был бледен — бледнее обычного, с синеватыми тенями под глазами. Но держался ровно, как на параде. Руки сцеплены за спиной, пальцы побелели от напряжения. Подбородок поднят, взгляд устремлён в одну точку — на фургон, где исчезали остатки жизни Элины Грант. Ни слезинки, ни дрожи. Только лёгкий тик под левым глазом — как тогда, в кабинете, когда Айзек спросил о личной встрече с Куратором.
Рядом с Грантом никого не было. Ни охранников, ни помощников. Он стоял один, в своём идеальном кителе, с нашивкой «Глава Пропаганды. Грант» и смотрел, как санитары забирают его прошлое. Их с Элиной.
Айзек подошёл, чувствуя себя неловко, почти святотатственно.
— Гражданин Грант, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я только из командировки. Хотел доложить…
— Не надо, — перебил Грант, не поворачивая головы. Голос был спокойным, почти безразличным, но в нём слышалось что-то — будто скрежет, как у несмазанного механизма. — Всё, что нужно, я уже знаю. Ваш отчёт передайте секретарю.
— Я хотел спросить… — Айзек запнулся, язык не поворачивался. Но он пересилил себя. — О вашей супруге. Это правда?
Грант медленно повернул голову. Его глаза были сухими, красноватыми, но сухими. В них застыло что-то, чему Айзек не мог найти названия. Боль? Бешенство? Пустота? Возможно, всё вместе. И еще складывалось ощущение, будто он постарел. Лет на 20.
— Моя супруга, — сказал Грант чеканно, словно диктовал сводку для новостей, — нарушила пункт 12.4 Кодекса лояльности. Её Индекс был снижен до нулевой метки. Коррекция проведена в соответствии с законом. — Он сделал паузу, сглотнул, но голос не дрогнул. — Никто не выше закона. Даже моя семья.
Он отвернулся, посмотрел на фургон, который как раз загружали последним мешком. Санитары затянули ремни, захлопнули дверцу. Машина глухо рыкнула двигателем.
— Знаете, Айзек, — Грант заговорил тише, почти шёпотом, но всё так же ровно. — Вы помните Крамского?
Айзек вздрогнул от неожиданности. Имя, которое нельзя произносить. Грант произнёс его вслух — здесь, на улице, где камеры и микрофоны могли быть где угодно.
— Я… — начал Айзек.
— Помните или нет? — перебил Грант, и в его голосе на секунду проскользнула сталь.
— Да, — тихо ответил Айзек. — Заместитель министра по делам куполов.
— Вот именно. Крамской пытался бороться. Думал, что его статус, его связи, его Индекс защитят его жену. Он бегал по кабинетам, кричал о справедливости, требовал пересмотра. — Грант усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти судорожной. — Система сломала его за неделю. Индекс упал до нуля. Его самого отправили на Коррекцию. А жену утилизировали на два дня раньше, чем его самого.
Грант замолчал, глядя на удаляющийся фургон. Красные фонари растворились в потоке электроботов.
— Я не буду совершать глупостей, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме пустоты. — Я пойду завтра на работу. Выпущу материал о необходимости бдительности. Улыбнусь камерам. Потому что иначе — меня сотрут. Как Крамского. Как мою жену. Как не было.
Он повернулся к Айзеку.
— Вот что значит быть гражданином Золотого Сечения. Никакой пощады. Никаких привилегий. Только порядок. Запомните это.
Айзек не нашёл слов. Он просто стоял и смотрел, как Грант садится в свой электробот — серебристую машину с затемнёнными стёклами — и уезжает. Водитель, безликий гражданин в чёрной форме, не проронил ни звука.
Фургон уехал. Санитарные платформы тоже. Остались только чёрные следы от колёс на идеально чистом асфальте и тяжёлое, давящее чувство, которое чип не мог подавить, как ни старался.
Айзек сидел в электроботе, глядя на проплывающие мимо идеальные улицы, и думал о Крамском. О том, как один из самых влиятельных людей Золотого Сечения превратился в мёртвый экспонат для пропагандистских роликов.
Но была и другая история. О ней не писали в новостях, не упоминали в отчётах, но в узких кругах — среди старых архивариусов и тех, кто помнил времена до тотальной цифровизации — её передавали шёпотом.
История о Симоне Ким — начальнике охраны одного из куполов второго уровня, боевом офицере, прошедшем ещё старые войны. Когда его жену — молодого инженера, ни в чём не провинившуюся, кроме того, что её Индекс вдруг упал на двести пунктов за сутки — забрали санитары, Ким не пошёл писать объяснительные. Не побежал к начальству с просьбами. Он пришёл в отдел безопасности вооружённым.
По слухам, у него был модифицированный лазерный бластер и несколько гранат — трофеи с военных складов, которые он не сдал при демобилизации. Он застрелил двоих охранников на входе, вывел из строя трёх дронов «Стражей» старого образца, тогда они еще назывались «Волк-М», прорвался в камеры, где держали заключенных до тех пор, пока не вынесут приговор.
Но жена была уже не в отделе. Её перевезли в Сектор Коррекции.
Ким отступал под огнём автоматических турелей, его ранили, но он сумел скрыться. Три дня его искали по всему куполу. Объявили высший уровень тревоги, отключили все транспортные магистрали. Чипы тоже были не те, что сейчас, системы безопасности в куполе - гораздо слабее, и затеряться было более чем возможно. Его нашли в подвале заброшенного жилого модуля — с пустыми руками, без еды, без воды. Он сказал: «Я просто хотел, чтобы она знала, что кто-то за неё сражался».
Его судили заочно. Он уже был мертв. Приговорили к немедленной Коррекции и утилизации. А жену утилизировали на следующий день после ареста — «во избежание повторных эксцессов».
Симона Кима расстреляли дроны при задержании. Говорят, он умер с улыбкой. Или это легенда.
Система стёрла его имя. Все упоминания — из новостей, из баз данных, из памяти чипов — исчезли в течение суток. Вот, в том числе и поэтому запрещена бумага. Снести информацию из сети можно нажатием одной кнопки. И лишь живые люди, те, кто слышал эту историю от очевидцев, помнили. И передавали дальше, шёпотом, с оглядкой.
«Он хотя бы попробовал», — говорили одни.
«Безумец. Погубил себя и её. Ничего не добился», — говорили другие.
Айзек знал эту историю. Впервые услышал её, как не странно, от Альмы, еще в далекой юности. «Ким — это то, чего боятся чиновники больше всего, — сказала она тогда. — Не петиций, не статей, не жалоб. А человека, который берёт оружие и идёт. Потому что против этого у них нет алгоритма».
Теперь, глядя на пустой тротуар, где ещё недавно стоял Грант с каменным лицом, Айзек думал о Киме. И о Крамском. И о Гранте.
Три судьбы. Три ответа на один и тот же вопрос: «Что делать, когда система забирает твоё?»
Первый попытался договориться — и рассыпался в прах.
Второй попытался сражаться — и умер с улыбкой (или без).
Третий сжал зубы и продолжил работать — и жив, но пуст внутри.
А четвёртого пути, кажется, не было. Или он только начинался.
***
Дома его ждала Лира.
Она сидела на кухне, перед остывшей тарелкой синтетической пасты — белковой, безвкусной, стандартной. Визоры были сняты и лежали рядом в чехле. Без них её глаза казались больше, темнее, уставшее. Она смотрела не на еду, а в стену — на голограмму Куратора, которая автоматически включалась при входе.
— Ты слышал? — спросила она, когда Айзек сел напротив. — Про жену Гранта.
— Я был там, — ответил он, проводя рукой по лицу. — Видел, как выносили мешки. Грант стоял и смотрел.
Лира побледнела. Она взяла вилку, поковыряла пасту, отложила.
— За что? Она была такой… тихой. Никогда ни во что не вмешивалась. Я с ней пару раз разговаривала на приёмах. Она вязала. Шарфы, свитера. Говорила, что это успокаивает.
Несмотря на запрет частной собственности и тотальную утилизацию, мелкое рукоделие ещё терпели — как «элемент психологической разгрузки». Но Айзек знал, что это тоже под контролем: каждое изделие учитывалось, а нитки выдавались по нормативу.
— Система знает, за что, — горько усмехнулся Айзек. — Или не знает. Но это не важно. Она просто выполнила приговор.
Они помолчали. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой. Только где-то в соседнем модуле работала информационная установка — женский голос сообщал о росте экономических показателей.
— Айзек, — Лира подняла на него глаза. — Если бы это случилось со мной… что бы ты делал?
Он замер. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.
— Я не знаю, — честно ответил он.
— Надеюсь, ты не стал бы совершать глупости, — сказала Лира тихо. — Как тот Крамской, о котором шепчутся старые архивариусы. Бороться бесполезно. Ты знаешь. Если меня заберут… живи дальше. Работай. Пиши статьи. Не рискуй.
Она говорила так, будто готовила его к неизбежному. Или проверяла?
Айзек почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное — не гнев, не страх, а что-то другое, незнакомое.
— Не говори так, — сказал он жёстче, чем хотел. — С тобой ничего не случится. Ты ни в чём не виновата.
— А Элина Грант была виновата? — тихо спросила Лира. — Она вязала шарфы. Разговаривала с подругами. Может быть, сказала что-то не то. Или подумала. Система знает.
Айзек молчал.
Он не мог сказать ей, что сам уже по ту сторону закона. Что его Индекс падает. Что он встречается с подпольщиками. Что он украл чертежи чипов четвёртого поколения. Что именно его действия могли стать причиной слежки — и если система докопается до него, то Лира действительно может пострадать. Но заберут скорее его, чем ее.
«А что бы я делал, если бы её забрали?» — думал он, глядя в пустую тарелку. — «Побежал бы в службу безопасности с кулаками? Как Крамской? Попытался бы отбить? Или смиренно смотрел, как выносят мешки? Как Грант?»
Ответа не было.
***
Ночью он лежал на своей узкой кровати, глядя в потолок. Лира спала на соседней — повернувшись к нему спиной, ровно дыша. Чип фиксировал у неё глубокий сон, без сновидений. У Айзека — всё тот же искусственный покой, под которым пульсировала тревога.
Он думал об Элине Грант, которую увёз санитарный фургон. О её вещах в чёрных мешках — визорах, кителях, может быть, вязаных шарфах, которые она делала руками, чтобы успокоиться. Всё это сожгут. Имя Элины Грант исчезнет из архивов, как будто её никогда не существовало. А новоиспеченному вдовцу даже предложат новую жену, если он захочет.
Айзек думал о Крамском, который пытался бороться и был стёрт. О Гранте, который не боролся и остался на своём посту — с пустыми глазами и тиком под левым веком.
Он думал о себе. О Лире. О том, что завтра он должен идти к начальнику и делать вид, что ничего не случилось. Докладывать о командировке. Готовить хвалебные материалы. Улыбаться.
«Если бы это случилось с Лирой… — снова подумал он. — Что бы я делал?»
И понял, что не знает. Но страх подсказывал: он бы не стоял смирно, как Грант. И не сглупил бы, как Крамской. Он бы нашёл третий путь. Какой — он ещё не придумал. Чип коротко пискнул, подавляя эти мысли, и Айзек провалился в сон без сновидений.
Конец десятой главы