Когда Галину Андреевну привезли из больницы, Лена первым делом убрала ковры.
Не потому, что они были старыми или некрасивыми. Просто после инсульта дом перестаёт быть домом в привычном смысле и становится маршрутом. Нужно, чтобы нигде не цеплялись ноги, чтобы кресло проходило в дверной проём, чтобы на тумбочке рядом с кроватью было всё под рукой - вода, таблетки, салфетки, тонометр, ложка, очки, влажные полотенца, масло от пролежней. В один день ты ещё живёшь среди занавесок, фотографий и вазочек, а в следующий уже думаешь категориями поручней, пелёнок и расписания уколов.
Лена прожила эти перемены будто на задержке дыхания.
Инсульт случился у матери в конце февраля, в самую серую, выдохшуюся пору года, когда снег уже грязный, а весны ещё нет. Позвонила соседка: "Леночка, приезжай скорее, что-то с мамой, речь кривая, рука не двигается". Потом была скорая. Приёмный покой. Реанимация. Невролог с усталым лицом, говорящий слова "повезло, что быстро довезли". Потом две недели больницы, в которые Лена ездила каждый день до работы и после неё, меняя автобусы и такси, таская пакеты с пюре, бутылками воды и взрослыми подгузниками, хотя в больнице вроде бы всё должно быть своё.
Брат Артём тогда позвонил один раз.
Из Самары.
С очень занятым голосом.
– Ну как она?
– Тяжело, - ответила Лена, стоя в коридоре между автоматом с кофе и кулером. - Правая сторона плохо, речь смазанная. Врач говорит, нужна долгая реабилитация.
– Понятно, - сказал Артём. - Держи в курсе.
– Может, приедешь?
Пауза была короткой, но очень выразительной.
– Лен, ну ты же понимаешь, у меня работа. И дети. Я сейчас совсем не могу сорваться.
Она понимала.
Точнее, давно привыкла к тому, что у Артёма всё важное всегда находится в другом городе, а то, что остаётся здесь, как-то само ложится на неё.
Когда мать выписали, вопрос "куда" даже не обсуждался всерьёз. В свою квартиру Галину Андреевну отпускать одну было нельзя: нога волочилась, рука почти не работала, в туалет - с трудом, ночью вставать страшно. Брат по телефону великодушно предложил:
– Ну наймите сиделку на первое время.
Лена едва не рассмеялась. Не весело - от усталости.
Сиделка стоила почти как её зарплата.
Мать после больницы боялась чужих.
Да и слово "наймите" в Артёмовых устах всегда звучало особенно щедро, потому что подразумевало: наймёшь, конечно, ты.
Поэтому Лена просто сказала мужу:
– Забираем маму к нам.
Олег тогда кивнул почти сразу.
– Конечно.
За это "конечно" Лена была ему благодарна по-настоящему. В первые недели он и правда помогал. Перенёс кресло. Прикрутил поручень в ванной. Съездил за противопролежневым матрасом. Вставал ночью, если мать начинала стонать. Иногда сам варил суп, пока Лена мыла Галину Андреевну или уговаривала её проглотить таблетку.
Но даже при помощи двоих дом всё равно быстро превратился в место усталости.
Галина Андреевна, до болезни всегда подтянутая, с аккуратно уложенными волосами и привычкой ходить "хотя бы по дому как человек", после инсульта стала другой. Лицо чуть перекосило, правая щека провисла, слова выходили тяжело, как будто им надо было протискиваться сквозь плотную ткань. Ей было стыдно. Стыдно за слюну в уголке рта. За памперсы. За то, что Лена поворачивает её ночью, как ребёнка. За то, что надо просить воды, помощи, расчёски, ложки.
Иногда она плакала - тихо, сердито, отвернувшись к стене.
– Мам, ну ты что, - шептала Лена, поправляя одеяло.
– Н… не хочу… так, - выговаривала мать сквозь сломанные звуки.
– Временно. Мы вытащим.
Слово "мы" Лена произносила уверенно. Даже тогда, когда не была уверена ни в чём.
Дни стали одинаковыми. Утро начиналось с давления, лекарств, каши, умывания, упражнений для руки. Потом Лена бежала на удалёнку в соседнюю комнату - с ноутбуком, таблицами и чувством постоянной вины, что в этот момент мать одна. В обед - снова еда, памперсы, попытка пройти несколько шагов от кровати до окна. Вечером - ванная, таблетки, усталый муж, сдержанный запах лекарств по всей квартире и ощущение, что жизнь сжалась до одной бесконечной комнаты.
Артём звонил раз в неделю.
Всегда примерно одинаково:
– Ну как там мама?
– Потихоньку.
– Главное - не запускайте.
– Не запускаем.
– Ты смотри, чтобы всё было нормально.
Это "смотри" раздражало сильнее открытого равнодушия. Как будто он был не сыном, живущим за тысячу километров и не принимающим в происходящем почти никакого участия, а начальником над процессом.
Однажды Лена не выдержала.
– Может, ты приедешь хоть на пару дней и сам посмотришь?
Артём вздохнул.
– Лен, ну опять ты начинаешь. Я же не отказываюсь. Просто сейчас реально сложный период. У Димки соревнования, у Машки школа, у Наташи проверка на работе. Я что, всё брошу?
Нет, не бросишь, подумала Лена.
Потому что ты никогда ничего не бросаешь ради нас. Только слова.
Весной Галине Андреевне стало чуть лучше. Она начала сама держать ложку левой рукой. Чуть увереннее сидела. Иногда даже пыталась шутить, если получалось выговорить. Но вместе с небольшим улучшением пришла другая сложность - надежда. А надежда в таких историях тяжёлая штука. Ты уже видишь, что человек не лежачий, но до нормальной жизни ему ещё очень далеко. И значит, усталость не заканчивается. Просто меняет форму.
Олег начал срываться примерно к маю.
Сначала в мелочах.
– Опять ванная занята?
– Я не выспался.
– У нас в доме теперь вечно пахнет больницей.
– Лена, ну ты бы хоть на кухне эти пелёнки не сушила.
Он не был злым. И именно поэтому Лене было особенно тяжело. Если бы он кричал, пил или прямо сказал "мне всё это не нужно", было бы даже проще. Но Олег говорил уставшим, бытовым голосом человека, который сам считает себя хорошим и потому особенно обижается на жизнь за неудобства.
– Я всё понимаю, - говорил он. - Это твоя мать. Но так жить месяцами тоже невозможно.
Слово "твоя" звучало нехорошо.
Как будто до болезни мать была общей родственницей по праздникам, а теперь стала исключительно Лениной ношей.
Лена молчала. Спорить сил не было. Она и сама иногда заходила в ванную, закрывала дверь и стояла, прислонившись лбом к кафелю, лишь бы никто не звал хотя бы две минуты. В такие моменты ей хотелось не свободы даже, а пустоты. Не слышать, не решать, не вспоминать, что дальше по расписанию.
А потом Артём вдруг оживился.
Сначала начал звонить чаще.
Потом прислал матери большой букет через службу доставки - впервые в жизни.
Потом сам приехал.
В начале июня.
С фруктами, дорогим чаем и той деланной теплотой, которая особенно заметна у людей, редко бывающих рядом по-настоящему. Он вошёл в квартиру, обнял Лену, заглянул в комнату к матери и сразу заговорил преувеличенно бодрым голосом:
– Ну что, мамуль, будем восстанавливаться?
Галина Андреевна расплакалась.
Не от счастья, поняла Лена.
От усталости.
От того, что больные часто плачут, когда рядом внезапно появляется тот, кого давно ждёшь и уже почти перестал ждать.
Артём сидел у её кровати, держал за руку, рассказывал детям по видеосвязи: "Вот бабушка у нас герой". Делал фотографии "на память", хотя Лене от этих снимков было не по себе. Потом вышел на кухню и сказал с видом родного человека, вернувшегося в семейный круг:
– Ну, ты тут, конечно, молодец. Огромное дело делаешь.
Лена наливала чай.
Поставила кружку слишком резко.
– Удивительно, что ты заметил.
Он сделал вид, что шутку не понял.
– Я серьёзно.
– Я тоже.
Артём уселся за стол, осмотрелся. Квартира у Лены была двухкомнатная, не слишком большая. В одной комнате - они с Олегом, в другой теперь жила мать. На балконе сушились пелёнки. В коридоре стояли ходунки. Дом выглядел так, как выглядят дома, где тяжело болеют: вроде бы обычный, но всё время чуть наготове к чужой слабости.
– А вообще, - сказал Артём, - маме, конечно, нужен свежий воздух. Может, потом ко мне её заберём на море. У нас климат мягче.
Лена подняла глаза.
Он сказал это так, будто речь шла о давно назревшем плане, а не о человеке, к которому он полгода не мог доехать.
– На море?
– Ну не сейчас, конечно. Когда окрепнет. Там бы реабилитация лучше пошла.
Лена ничего не ответила.
Но в груди уже неприятно шевельнулось предчувствие.
Вечером, когда Артём ушёл "до завтра", мать неожиданно попыталась что-то сказать сама. Долго подбирала слова, сердито морщилась.
– Тё… ма… уз…нал, - выдавила она.
– Что узнал?
Галина Андреевна упрямо сжала губы, потом снова попыталась:
– Кв… квартиру.
Лена замерла.
– Мам, что про квартиру?
Мать устало закрыла глаза.
– Я… хо… хот…ела… на тебя…
Лена села на край кровати. Всё стало неприятно ясным слишком быстро.
Квартира Галины Андреевны - двушка в старом кирпичном доме, недалеко от парка - действительно была единственным серьёзным имуществом семьи. И пару месяцев назад, в один из особенно тяжёлых вечеров, когда мать впервые после больницы смогла более-менее внятно говорить, она сама сказала Лене:
– Надо бы… оформить. На тебя. Ты… меня тянешь.
Лена тогда отмахнулась. Не потому, что не думала о будущем, а потому что в тот момент было не до этого. Ей и в голову не приходило превращать уход за матерью в имущественный разговор.
Но, видимо, разговор всё же где-то утёк.
– Ты говорила Артёму? - спросила она.
Мать чуть заметно качнула головой.
– Со… сед…ка… ска…зала… его… жене…
Вот так обычно и начинается самое грязное.
Не с документов.
С чьего-то случайного языка.
На следующий день Артём приехал снова. Уже без фруктов. Зато с деловитостью.
– Лен, надо поговорить, - сказал он на кухне, пока Олег был на работе, а мать дремала после лекарств.
Лена поставила перед ним чай и села напротив.
– Ну говори.
Он помолчал, собираясь с интонацией правильного человека.
– Я услышал, что мама собирается переписать квартиру на тебя.
Лена не стала удивляться.
– И?
– И я считаю, это неправильно.
Конечно.
Вот теперь он наконец заговорил по-настоящему.
– Почему?
Артём развёл руками, как будто вопрос сам по себе был странным.
– Потому что мы дети оба. И всё должно быть по-честному.
Слово "честно" в таких разговорах всегда звучит особенно мерзко. Особенно если его произносит тот, кто полгода не менял матери памперсы, не поднимал её ночью с судна и не слушал её плач за стеной.
– По-честному? - тихо переспросила Лена. - Это как?
– Ну как. Либо поровну, либо вообще пока ничего не трогать. Нельзя в таком состоянии заставлять мать что-то подписывать.
– В таком состоянии? - Лена почувствовала, как по телу идёт горячая волна. - Ты серьёзно сейчас?
– Я серьёзно. Она после инсульта. Внушаемая. Напуганная. А ты рядом круглосуточно. Как это выглядит со стороны, ты подумала?
Вот и оно.
Не приехал помочь.
Приехал обозначить подозрение.
Лена смотрела на него и не узнавала не брата даже - логику жадности, которая всегда очень быстро находит себе благородные слова.
– Со стороны, Артём, это выглядит так, что ты вспомнил о матери ровно тогда, когда услышал слово "квартира".
Он обиделся немедленно, даже с удовольствием, как человек, которому дают повод перейти в нападение.
– Не надо делать из меня монстра. Я о ней думаю.
– По телефону раз в неделю?
– А ты не начинай считать! Каждый помогает чем может.
– Правда? И чем именно помогаешь ты?
Он резко отодвинул кружку.
– Хорошо. Я понял. Ты уже всё решила. Удобно устроилась, конечно. И мать при тебе, и квартира при тебе.
Лена медленно встала.
– Уходи.
– Да пожалуйста. Только не думай, что я это так оставлю.
Он тоже поднялся.
– Ты вообще не имеешь права сейчас что-либо с неё брать. Это давление на больного человека.
Лена открыла дверь на кухню.
– Уходи, Артём.
Он вышел в коридор, надевая кроссовки с обиженной, почти театральной резкостью. Уже в дверях обернулся:
– Я ещё поговорю с Олегом. Хоть он, надеюсь, адекватный.
Эта фраза кольнула неожиданно сильно.
– При чём тут Олег?
– Ну как при чём. Он тоже живёт в этом дурдоме. Может, хоть у него хватит мозгов посмотреть на ситуацию трезво.
Артём ушёл, а Лена осталась стоять посреди коридора с таким чувством, будто в квартиру только что внесли грязь с улицы - не на подошвах, а словами.
В тот вечер Олег вернулся молчаливый.
Слишком молчаливый.
Поужинал, почти не глядя на Лену. Потом вышел "выбросить мусор" и долго не возвращался. Лена сначала не придала значения. Мать задремала, телевизор тихо бубнил в комнате, на кухне остывал чай.
А потом Лена пошла к двери - просто потому, что стало тревожно, - и услышала голоса на лестничной площадке.
Олег и Артём.
Оба говорили негромко, уверенные, что в квартире их не слышно.
– Главное, убедить мать, что Лена устала, - говорил Артём. - А там я её к себе увезу, нотариуса найду своего. Не переживай, если квартира продастся, тебе тоже помогу.
У Лены внутри всё оборвалось.
Олег ответил не сразу.
Потом тихо, но отчётливо сказал:
– Да я и сам вижу, что она уже на пределе. Так дальше нельзя.
Лена стояла по ту сторону двери, босиком на холодном линолеуме, и чувствовала сразу два удара.
Брат пришёл за наследством.
А муж - слушал не как чужого безумца, а как человека, с которым можно обсуждать цену её усталости.
В эту секунду Лена поняла, что завтра всё будет уже по-другому.
Продолжение рассказа во второй части.
❤️Подпишись на канал «Свет Души| добрые рассказы».
Ваш 👍очень поможет продвижению моего канала🙏
