Часы для мужа я выбирала шесть недель. А ушла от него за пятнадцать минут.
Я сидела на корточках посреди спальни, застегивала молнию на старом чемодане, и в голове стучало только одно: «Не сломаться. Не сейчас. Соберись, Верка». Рядом в переноске нервно мяукала Ася, моя серая пушистая комета — она всегда чувствовала мое настроение лучше любого психотерапевта. На чемодане лежала бархатная коробочка темно-синего цвета. Та самая.
Внутри — швейцарские часы. Его подарок. Бывшего мужа.
— Ты серьезно? — Голос Максима из коридора звучал так, будто я сказала, что улетаю на Марс. Растерянно и зло одновременно. Я знала эту интонацию: он не верил, что я способна на решительный шаг.
Я подняла голову. Максим стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он все еще был в куртке — темно-синей, кожаной, которую я подарила ему прошлой осенью на годовщину. И до сих пор пах тем парфюмом — не своим, чужим, цветочным и приторным, как сироп от кашля. Кто-то очень хотел, чтобы ее запах остался на нем. Я знала каждый его запах: кофе с утра, мятный леденец после обеда, дождь на воротнике. Этот был как пощечина.
— А что ты хотел? — спросила я тихо. Пальцы все еще сжимали молнию чемодана. — Слез? Криков? Чтобы я разбила посуду? Или может, ты ждал, что я брошусь на тебя с кулаками?
Максим дернул уголком рта. Улыбка, которую он, видимо, репетировал по дороге домой, сползла куда-то вниз и застыла кривой гримасой. Я видела, как он растерян — это было видно по тому, как его пальцы принялись нервно теребить молнию на собственной куртке.
— Я хотел, чтобы ты спросила: «Зачем?» — сказал он. Голос сел на полтона ниже, стал почти умоляющим. — Все женщины спрашивают «зачем». А ты молчишь. Ты всегда молчишь, Вер. Это бесит.
— Я не буду спрашивать «зачем». — Я встала, одернула темно-зеленое платье. То самое, в котором мы ходили в ресторан на вторую годовщину. Он тогда сказал: «Тебе идет зеленый. Ты в нем как лесная колдунья. С характером». Я запомнила. Дура. Запомнила каждое его слово за семь лет. А он запомнил только свои подозрения.
— Ты изменил мне, — сказала я, глядя ему прямо в зрачки. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Специально. Чтобы наказать меня за то, чего я не делала. Скажи, она хотя бы знала, что была орудием мести? Или ты ей врал так же, как и мне?
Максим отвел глаза. Вот это было страшнее всего — не его измена, не ложь, а этот вот жест: он отвернулся, как нашкодивший мальчишка, и уставился в пол. Значит, правда. Все до капли правда.
— Я точно знаю, что ты…
— Откуда? — перебила я. Голос вдруг окреп, налился железом, которого я в себе раньше не замечала. — Откуда, Макс? Ты подслушал мой разговор со Светой в тот вечер? Когда она по телефону пошутила про любовников? Или ты каждый вечер перерывал мой телефон, пока я мыла голову?
Он молчал. Только челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном. Мне вдруг стало страшно не его гнева — а того, как спокойно я это говорю. Будто репетировала годами.
— Я не изменяла тебе, — сказала я. — Никогда. Ни с кем. Даже в мыслях. А знаешь, что самое страшное? Я поймала себя на том, что мне уже все равно, веришь ты или нет.
Вот в этот момент — сейчас, на пороге собственной спальни, в старых джинсах и куртке на молнии — он наконец испугался. Я увидела это в его глазах. Они метнулись к чемодану, к переноске с Асей, к моему лицу. Потом снова к чемодану. До него начало доходить.
— Вер, ну погоди, — сказал он другим голосом. Просящим. Почти жалким. — Давай поговорим. Я погорячился. Я… выпил лишнего перед этим. Мы же семья, в конце концов. Семь лет, Вер. Семь лет коту под хвост?
— Ты сказал: «Я тебе изменил. Специально. Отомстил». — Я нашарила ключи в кармане. Руки не слушались, но я заставила их успокоиться. — Ты пришел с победой на лице, Максим. Ты практически улыбался, когда говорил это. Ты ждал, что я развалюсь. Что упаду на колени и начну вымаливать прощение за то, чего не совершала.
— А ты не развалилась, — тихо сказал он. И в этом «не развалилась» прозвучало столько горечи, будто это я его предала. Будто я обязана была рухнуть, разрыдаться, устроить истерику с битьем посуды — и тогда он бы меня простил. Великодушно. Свысока.
— Нет. Я развалилась раньше. — Я подняла переноску с Асей. Кошка затихла, будто поняла что-то важное. — Когда впервые оглянулась, прежде чем взять свой телефон в собственной квартире. Ты понимаешь, Макс? Я боялась взять свой телефон, потому что не знала, не следишь ли ты за мной.
Он сделал шаг ко мне. Один шаг. И остановился, потому что я попятилась. Так сильно я его боялась? Или не его — а себя? Себя прежнюю, которая терпела, улыбалась, объясняла, оправдывалась.
— С днем рождения, — сказала я уже из прихожей. — Часы лежали на твоей тарелке. Я их убрала. Не заслужил.
И закрыла дверь. Аккуратно. Без хлопка. Никогда не любила громких звуков.
---
За полчаса до этого
Я доставала свечи из ящика кухонного гарнитура — тонкие, белые, в стеклянных подсвечниках. Купила их вчера в магазине напротив работы и всю дорогу несла, боясь разбить. Ася крутилась под ногами, терлась о мои лодыжки, мурлыкала так громко, что заглушала радио.
— Ну что, Ась, — говорила я, разглаживая скатерть. Белую, новую, с вышивкой по краю. Дорогую. — Как думаешь, понравится папе подарок?
Кошка села на пол, задрала хвост трубой и посмотрела на меня своими желтыми глазищами с таким выражением, будто хотела сказать: «Ты серьезно? Ему ничего не нравится. Ему все не так».
Я засмеялась. А потом вдруг перестала, потому что поняла: Ася права.
Я перекладывала тарелки — две, для нас — и думала о том, как выбирала эти часы. Ходила в магазин на Тверской четыре раза. В первый раз просто глянула на витрину, постояла, подышала на стекло. Во второй попросила продавца достать и подержала в руке — часы лежали тяжело, основательно, солидно. В третий раз пришла со Светой, чтобы получить честное мнение.
— Ты что, с ума сошла? — сказала Света, увидев ценник. — Это ж полторы твои зарплаты. Он тебе такие подарки делал?
— Он делал другие подарки, — уклончиво ответила я. Света не знала про проверки телефона. Я не рассказывала. Стыдно было. И страшно — вдруг она скажет: «А чего ты терпишь?» А ответа у меня не было.
В четвертый раз я пришла одна, отдала деньги, взяла коробочку и вышла на улицу с таким чувством, будто купила не часы, а билет в другую жизнь.
По пути домой я зашла в «Пятерочку» за оливками и сыром — Максим любил красное вино с сыром. Свечи, скатерть, сыр, оливки, часы. Идеальный вечер. Идеальная жена. Если я буду достаточно стараться, он наконец перестанет меня проверять. Перестанет заглядывать в мой телефон, когда я в душе. Перестанет спрашивать: «А это кто тебе звонил? А это что за сообщение? А почему ты улыбаешься, глядя в экран?»
Я верила, что у тревоги есть дно. Что Максим до него доберется, упрется и остановится. Поймет, что мне нечего скрывать, и успокоится.
Какая же я была дура.
Свечи горели. Я переоделась в зеленое платье, поправила волосы, нанесла помаду — ту, которую Максим когда-то сказал: «Тебе идет этот оттенок, делает губы сочными». Я запоминала. Всегда запоминала.
Ася запрыгнула на стол, и я согнала ее, засмеявшись:
— Брысь, хулиганка. Не для кошек скатерть.
Вкус вечера был сладким и горьким одновременно. Сладким — от надежды. Горьким — от предчувствия. Где-то в груди уже что-то ныло, предупреждало. Но я не слушала. Я всегда не слушала.
За два дня до этого
Мы сидели на кухне, и Максим листал ленту в телефоне. Я мыла посуду. Обычный вечер. Обычная тишина.
— Вер, — сказал он вдруг, не поднимая головы. — А тот мужик из магазина на первом этаже — он тебе часто улыбается?
— Какой мужик? — не поняла я. — Продавец из «Магнита»? Он всем улыбается, это его работа.
— Я заметил, тебе — особенно.
Я повернулась к нему с тарелкой в руках. Максим смотрел в экран, но лицо у него было напряженное — скулы заострились, губы сжались.
— Макс, — сказала я спокойно. — Ему пятьдесят пять лет, у него трое детей и жена, которая иногда приходит и проверяет кассу. Он улыбается мне, потому что я здороваюсь и кладу сдачу в копилку.
— Ты слишком много оправдываешься, — сказал он. И улыбнулся — той улыбкой, которая называлась «я тебя раскусил». — Если бы не было ничего, ты бы просто сказала «нет» и все.
Я закрыла кран. Поставила тарелку в сушилку. И вдруг почувствовала, как усталость наваливается такой тяжестью, что хочется лечь прямо на пол и не вставать.
— Нет, — сказала я. — Ничего нет.
— Вот видишь, — кивнул он. — Ты опять оправдываешься.
Я не нашлась, что ответить. Вытерла руки, пошла в комнату, легла и уставилась в потолок. Ася прыгнула на живот, свернулась клубком, замурлыкала. Максим пришел через полчаса, лег на свою сторону и отвернулся к стене.
Я не стала к нему придвигаться. Раньше бы придвинулась. Обняла. Спросила: «Что случилось?» А тогда не стала.
Не потому что обиделась. Просто, что поделать, устала объяснять.
Лежала, смотрела в потолок и думала: верит он мне или нет, мне уже, кажется, все равно. И от этого «все равно» стало не легче, а тяжелее. Будто батарея остывала: еще теплая, но ты знаешь, что скоро будет совсем холодно.
За стенкой у соседей работал телевизор. Кто-то смеялся над старым КВНом. Где-то на улице сигналила машина. Обычная жизнь. В которой я вдруг почувствовала себя чужой.
В день, который все решил
Дверь хлопнула в восемь десять. Я вздрогнула и выронила вилку — она звякнула о плитку и укатилась под холодильник. Сердце забилось где-то в горле. «Перестань, — сказала я себе. — Ты же не сделала ничего плохого. Ты приготовила ужин. Ты купила подарок. Ты хочешь спасти этот брак».
Ася метнулась в коридор — встречать. Я услышала, как Максим сказал: «Брысь, животное», — и кошка обиженно фыркнула. Потом шаги. Тяжелые, неровные. Не такие, как обычно.
Я вышла в коридор и замерла.
Максим стоял, прислонившись спиной к двери. Не разулся. Не расстегнул куртку. В глазах — что-то пьяное, бешеное, ликующее. Как у человека, который наконец-то выиграл в лотерею, в которую верил всю жизнь.
— С днем рождения, — сказала я. Голос не дрожал. Я специально сделала его низким и спокойным. — Я стол накрыла. Твой любимый сыр, оливки, вино в холодильнике.
Он не смотрел в сторону кухни. Смотрел на меня. И улыбался — криво, одним уголком рта, будто примерял чужое выражение лица.
— Я тебе изменил, — сказал Максим. Выдохнул эти слова, как признание в любви. — Специально. Я знаю, что ты мне изменяла. И вот — я тебе отомстил. Ну как? Что чувствуешь?
Я помню этот момент в деталях, как замедленную съемку. Как горели свечи на кухне — две, белые, тонкие, они уже оплавились и текли. Как Ася сидела в дверях и смотрела на меня желтыми глазищами. Как за стеной у соседей смеялись — громко, беззаботно, по телевизору.
Пальцы мои окоченели, хотя в квартире было тепло. Челюсть свело так, что я не сразу смогла разжать зубы. В ушах зашумело — или это просто кровь прилила к вискам?
Я смотрела на него. На его лицо — торжествующее, злое, счастливое. На его куртку, от которой пахло чужими духами — сладкими, навязчивыми, как вонь в дешевом парфюмерном магазине. На его руки — он сжимал и разжимал кулаки, будто готовился к драке.
И в какой-то момент я поняла: он не шутит. Не проверяет. Не «погорячился», как скажет потом мама. Он правда сделал это. Специально. Чтобы мне было больно.
— Я тебе не изменяла, — сказала я. И голос мой был ровным — не потому что мне не было больно, а потому что я вдруг поняла, что кричать бесполезно. Что объяснять бесполезно. Что вообще все, что я делала последние годы, было бесполезно.
— Я знаю точно, — повторил он. Упрямо, как заклинание.
— Откуда? Откуда ты точно знаешь? — Я шагнула к нему. Впервые за долгое время я шагнула к нему первой. Не чтобы обнять, а чтобы посмотреть в глаза. — Скажи мне. Прямо сейчас. Назови имя. Покажи доказательства.
Он молчал. Только сглотнул — я видела, как дернулся кадык.
— Нет доказательств, да? — Я не повышала голос. Тишина вдруг стала такой плотной, что я слышала, как Ася дышит. — Потому что их нет. Ты придумал. Ты перерыл мой телефон, ты подслушал мой разговор со Светой, ты допрашивал меня каждый вечер — и не нашел ничего. Потому что нечего было находить.
— Ты слишком красивая, чтобы не изменять, — вдруг сказал он. И в этой фразе было столько тоски, столько отчаяния, что я почти пожалела его. Почти.
— Ты слышишь себя? — спросила я. — Ты изменил мне, потому что я красивая? Это твое оправдание?
— Я изменил, потому что ты холодная, — выплюнул он. — Потому что с тобой невозможно. Потому что ты никогда не кричишь, не скандалишь, не ревнуешь. Ты как рыба. Я не знаю, что у тебя внутри.
— Во мне внутри была любовь, Макс. — Я почувствовала, как глаза защипало, но запретила себе плакать. — К тебе. К нам. К этому идиотскому браку, в который я вложила все, что у меня было. А ты в ответ — проверки телефона и ложь.
Я развернулась и пошла в спальню. Не быстро, не медленно. Спокойно. Как на прогулке.
Максим не двинулся с места.
Я достала чемодан с антресоли — пыльный, старый, в наклейках из тех поездок, которые были когда-то счастливыми. Открыла. И начала складывать: белье, свитер, паспорт, зарядку, пачку влажных салфеток. Не глядя. Автоматически.
— Ты серьезно? — крикнул он из коридора. — Из-за этого? Из-за какой-то бабы?
Я не ответила. Посадила Асю в переноску — она не сопротивлялась, будто знала, что так надо. Сняла со стола коробочку с часами. Положила сверху на чемодан.
— Верни часы, — сказал он, когда я вышла в прихожую. — Это мой подарок. Ты не имеешь права.
— Имею, — сказала я и нажала на ручку двери.
— Ты пожалеешь, — крикнул он уже в спину. — Ты нигде без меня не справишься. Нищенкой будешь. С кошкой своей.
Я закрыла дверь. Аккуратно. Меня трясло. Но я не обернулась.
Через два дня
Я сидела в съемной однушке на окраине, пила растворимый кофе из чужой кружки с отбитой ручкой и смотрела на эту коробочку. Она лежала на подоконнике, где Ася устроила засаду на воробьев.
Квартира пахла чужой жизнью: кто-то до меня жарил здесь котлеты — запах въелся в шторы; кто-то курил на балконе — окурки в горшках; кто-то оставил на подоконнике горшок с засохшей фиалкой, которую я все не решалась выбросить. Будто ждала, что она воскреснет. Как идиотка.
Позвонила Света.
— Ну что, как ты? — без предисловий. Света не умела ходить вокруг да около. — Выспалась? Поела? Ася не сбежала?
— Нормально, — соврала я. Спала я на полу, потому что кровать проваливалась посередине, и каждые полчаса просыпалась от того, что Ася топталась по лицу.
— Слушай, — сказала Света. — Ты часы-то сдай обратно. Я узнавала, магазин берет возврат в течение четырнадцати дней. Деньги пригодятся. Ты на что жить собралась?
— Я подумаю, — сказала я.
— Чего тут думать? Дура ты, Верка. Таких денег жалко. Он тебе их не подарил — ты их сама купила. Значит, твои. Меняй на еду.
— Свет, а ты бы смогла? — спросила я. — Отдать часы обратно? После всего?
Света помолчала. Я услышала, как она зажигает сигарету — это было слышно по щелчку зажигалки.
— Я бы их разбила, — сказала она наконец. — К черту. К ебене матери. Но не оставила бы. А сдала бы. Потому что я — практичная сука, и меня никто не разорит.
Я засмеялась. Потому что Света умела смешить даже в самый черный день.
— Ладно, — сказала я. — Подумаю.
Но я не сдала часы. И не разбила.
Позвонила мама через час после Светы.
— Верочка, ну зачем ты так? — с ходу начала она. В голосе — укор и страх в равных долях. — Подумаешь, погорячился мужик. Они все такие. Ты бы поговорила, объяснила. Семь лет вместе — не шутка.
— Мам, — сказала я. — Он изменил мне. Специально. Чтобы сделать больно. Ты понимаешь, что это значит? Он лег с другой женщиной, чтобы я страдала.
— Ну мало ли, — голос у мамы стал не свой, какой-то старый, смятый, будто ткань, которую стирали тысячу раз. — Может, он сам не рад. Может, выпил лишнего. Мужчины — они как дети. Их прощать надо.
— Мам, — сказала я. — А папа тебе когда-нибудь изменял?
Долгая пауза. Я слышала мамино дыхание — частое, испуганное. Потом зашуршало — она перекладывала трубку из одной руки в другую.
— Ты кушала? — спросила она чужим голосом. — Я тебе супчик привезу. С фрикадельками, как ты любишь. И пирожков напеку.
— Мам, не уходи от ответа.
— Верка, не лезь, куда не просят, — сказала мама жестко. Так жестко, что я вздрогнула. — Живи свою жизнь. А мою не трогай.
И повесила трубку.
Я долго сидела, глядя на телефон. Ася запрыгнула на колени, свернулась клубком, замурлыкала. Я гладила ее и думала о том, что мамино «терпи» — это не мудрость. Это привычка. Выученная, въевшаяся в кровь. Мать терпела. И я терпела. Пока не перестала.
Через неделю
Максим пришел сам. Я знала, что придет — Света предупредила: «Он всем рассказал, что ты ушла к соседу. И часы забрала. Бесится».
Я открыла дверь. Он стоял на лестничной площадке, бритый, злой, с красными глазами. Без куртки, хотя на улице было всего пять градусов. В одной рубашке — я заметила, что рубашка новая, синяя, я такой не видела. Может, та женщина подарила.
— Верни часы, — сказал он без приветствия. — Это мой подарок. Ты не имеешь права их забирать.
— Имею, — сказала я, не пуская его в квартиру. — Подарок — это дар. С юридической точки зрения, он переходит в мою собственность в момент вручения.
— Ты у меня юриста включаешь? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, нервная. — Часы стоили сорок тысяч. Я половину отдал! Мы вместе выбирали, между прочим.
— Мы? — Я подняла брови. — Я их выбирала. Я ходила в магазин четыре раза. Я отдала свои деньги. Ты просто сказал: «Да, эти нормальные». На этом твое участие закончилось.
Он шагнул вперед, и я невольно попятилась. Максим заметил это — и вдруг его лицо изменилось. Стало не злым, а растерянным. Почти детским.
— Верк, — сказал он тихо. — Ну зачем тебе эти часы? Ты же их ненавидишь теперь. Они тебя бесить будут. Каждый раз, как посмотришь на них, будешь вспоминать меня.
— Ты прав, — сказала я. — Поэтому я их уже отдала.
Он замер. Весь — как вкопанный. Я видела, как информация доходит до его сознания: сначала в глазах недоумение, потом недоверие, потом — что-то темное, страшное.
— Кому? — спросил он. Голос сел, стал хриплым.
— Нашему соседу. С верхнего этажа. Роману Сергеевичу.
Максим побелел. Не позеленел, не покраснел — именно побелел, как мел. Я видела, как побелели его костяшки — он сжал кулаки с такой силой, что они захрустели.
— Ты… ты с ним… — начал он, и голос его сорвался на петушиный фальцет. — Ты ушла к нему? Вы спите вместе? Он тебя трахает на мои часы?
— Нет, — сказала я. — Я не с ним. Не сплю. И никогда не спала. Я просто отдала часы человеку, который однажды помог мне донести коляску до лифта. Потому что он проявил ко мне внимание. Человеческое. Простое. Не за деньги. Не за секс. Бесплатно.
— Ты не могла, — прошептал Максим. — Они дорогие.
— Могла. — Я скрестила руки на груди. Не от страха — от холода. — И потом, ты же сам сказал, что я ушла к соседу, да? Всем уже рассказал? Ну вот, теперь это станет правдой. Я подарю ему часы, и пусть сплетничают, что хотят. Тебе же так хотелось, чтобы я была виновата.
Я видела, как он переваривает. Как его мир, который он выстроил на подозрениях и ревности, трещит по швам. Потому что если я ушла не к соседу, если у меня нет любовника — тогда кто же он? Зачем он изменял? Зачем лгал? Зачем превратил нашу жизнь в ад?
Он вдруг закрыл лицо руками. Я никогда не видела Максима плачущим — он считал, что мужчины не плачут. Но сейчас его плечи затряслись, и из-под ладоней вырвался звук — то ли стон, то ли всхлип.
— Верка, прости, — сказал он сквозь пальцы. — Я дурак. Я больной. Я… у меня крыша поехала. Я ревновал тебя ко всему, что движется. Я себя ненавижу. Просто вернись. Ну пожалуйста.
Я смотрела на него — большого, сильного, красивого мужчину, который стоял на лестничной клетке в одной рубашке и плакал, как ребенок. И внутри меня что-то дрогнуло. Привычка жалеть. Привычка прощать. Привычка говорить: «Все хорошо, я с тобой».
— Не могу, Макс, — сказала я тихо. — Сломано.
— Я исправлюсь! — Он поднял на меня мокрые глаза. — Я пойду к психологу. Буду тебе доверять. Клянусь.
— Ты уже клялся. — Я покачала головой. — На свадьбе. Помнишь? «Я клянусь любить тебя, беречь, уважать». А через два года ты проверял мой телефон.
— Я не хотел…
— Хотел. — Я вздохнула. — Максим, ты сам выбрал этот путь. Каждый день ты выбирал не доверие — а контроль. Не любовь — а собственничество. Ты изменил мне не потому, что я плохая. А потому, что ты больной. Но лечить тебя должна не я. Я не доктор. Я просто женщина, которая устала.
Я шагнула назад и закрыла дверь.
С той стороны было тихо. Потом — глухой удар кулаком в стену. Потом шаги вниз. Тяжелые, будто он нес на плечах весь свой придуманный мир.
Я привалилась спиной к двери и сползла на пол.
Ася пришла, прыгнула на колени, начала мурлыкать. Я плакала в ее теплую шерсть — по-тихому, без звука, потому что громко плакать меня тоже разучили.
Через месяц
Я стояла в лифте с тяжелыми пакетами — корм для Аси, крупа, туалетная бумага. Палец зажимала кнопку своего этажа, когда дверь открылась и вошел Роман Сергеевич.
— Добрый вечер, — сказал он. И улыбнулся — просто, открыто, без подтекста.
— Добрый, — ответила я, поправляя пакет, который норовил порваться.
Мы ехали молча. Я смотрела на его запястье — часы были на месте. Темный циферблат, серебристые стрелки. Тяжелая, красивая вещь.
— Спасибо еще раз, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Я стеснялся сначала, но потом привык. Они ходят точно. Идут, в смысле. Стрелки не отстают.
— Я знаю, — сказала я. — Я их почти месяц выбирала.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет. Понимание.
— Тяжелый подарок, — тихо сказал он. — Я чувствую. Не весом — историей.
Я не ответила. Лифт остановился, я вышла на своем этаже. Роман Сергеевич остался внутри.
— Хорошего вечера, — сказал он.
— И вам, — ответила я.
И пошла по коридору, сжимая пакеты. Дверь своей квартиры я открывала левой рукой — правая онемела от тяжести. Ася ждала с той стороны, терлась о ноги, требовала ужина.
часы идут тихо, монотонно. В кухне закипает чайник.
Я завариваю кофе — растворимый, из банки. Турку не купила до сих пор. Может, никогда не куплю. А может, куплю, когда перестану просыпаться по ночам и чувствовать его руку на своем плече.
Проходит время.
Гербера на подоконнике выпустила три новых бутона. Засохшую фиалку я выбросила через две недели — когда поняла, что она точно не воскреснет. Как и я в том браке.
Света иногда приезжает с вином, и мы сидим на кухне, пьем, и она говорит:
— Ты молодец. Я бы не смогла.
— Смогла бы, — отвечаю я. — Если бы допекло.
Ася мурлычет. Кофе остывает. За окном — обычный вечер. Никто не проверяет мой телефон, никто не спрашивает, где я была и с кем. Тишина не враждебная, а мирная. Та, в которой можно наконец выдохнуть.
Проходит еще немного времени.
Однажды я возвращаюсь домой поздно — задержалась на работе. На лестничной клетке пахнет чужими котлетами и сигаретами. Кто-то оставил у моей двери пакет — в нем коробка с пирожными и записка: «Просто так. Р. С.»
Я беру пакет, захожу в квартиру. Ася спрыгивает с подоконника, крутится у ног, требует отчета.
— Это сосед, — говорю я ей. — Просто сосед. Не больше.
Но улыбаюсь. Почему-то улыбаюсь.
Часы на моем запястье — дешевые, китайские, показывают половину десятого. Я не ношу дорогих часов. И, наверное, еще долго не буду.
Но однажды — возможно. Когда перестану бояться, что каждый подарок — это клетка. Или проверка. Или повод для ревности.
Пока что я просто живу. С Асей, с герберой, с растворимым кофе. И с тишиной, которая не требует оправданий.
А Максим… Я слышала, он женился снова. На той самой, с цветочными духами. Света говорит: он проверяет ее телефон. И она плачет. И терпит.
Я не знаю, правда ли это. И не хочу знать.
Я закрыла ту дверь. Аккуратно, без хлопка. И не открываю.
Ася довольно мурлычет — кажется, она одобряет мой выбор.