«Мы просто друзья», — говорила она.
Она вернулась в десять вечера. Я лежал на диване с ноутбуком на животе — третий месяц без работы, пятый без зарплаты. Фирма закрылась в январе, и с тех пор я сидел дома: рассылал резюме, проходил собеседования, получал отказы. Деньги кончились ещё в марте. Мы жили на её зарплату.
Она бросила ключи на тумбочку и прошла мимо, даже не взглянув. От неё пахло чужим одеколоном — сладким, пряным. Я запомнил его. Он появлялся на ней всё чаще в последние недели.
— Как прошёл день? — спросил я.
— Нормально. Устала. Пойду спать.
— Ты ужинала?
— С коллегами. В ресторане.
С коллегами. В ресторане. На её зарплату, которой едва хватало на коммуналку. Я закрыл ноутбук и отложил его в сторону. С кухни доносился запах её кофе — она сварила себе чашку и ушла в спальню. Я остался в гостиной. Одеколон всё ещё висел в воздухе.
С Андреем она дружила ещё до меня. Они познакомились в институте, встречались три года, потом разошлись. Когда мы только начали жить вместе, она сказала: «Он — часть моей жизни. Если ты против нашего общения, лучше скажи сейчас». Я, конечно, не был против. Я тогда очень гордился собой. Мне казалось, что ревнуют только неуверенные. А я — взрослый, спокойный, «нормальный». Такой, который не устраивает сцен из-за бывших.
Первая встреча с Андреем случилась через полгода после нашей свадьбы. Она позвала его на мой день рождения — сказала: «Он будет один, ему грустно, пусть посидит с нами». Я пожал плечами: «Пусть приходит».
Он пришёл с бутылкой вина, сел чуть в стороне и весь вечер смотрел только на неё. Люди что-то говорили, смеялись, чокались бокалами, а у него взгляд всё время возвращался к ней.
Я ловил это краем глаза — и тут же убеждал себя, что накручиваю. Я наливал ему чай, спрашивал про работу, шутил. Она смеялась и говорила: «Как хорошо, что вы поладили». Я не был мудрым. Я просто боялся, что если начну запрещать — она уйдёт ещё тогда.
Андрей звонил ей по вечерам. Поздравлял с днём рождения раньше меня. Однажды привёз ей букет — «просто так, увидел и подумал о тебе». Она поставила цветы в вазу на кухне. Я смотрел на них каждое утро, когда пил кофе. И молчал. Потому что если скажешь — ты ревнивый дурак.
Шли годы. Он был на всех наших праздниках. Со временем я перестал напрягаться при его имени. Он врос в нашу жизнь так незаметно, что я уже не понимал, где заканчивается «просто друг» и начинается что-то, о чём лучше не думать. Я даже шутил: «Если что, Андрей за тобой присмотрит». Какая ирония.
Когда я потерял работу, она сначала поддерживала. Говорила: «Ничего, прорвёмся». А потом будто выключилась. Сначала перестала спрашивать про собеседования. Потом — ждать меня ужинать. Потом — просто смотреть в мою сторону лишний раз.
Начала задерживаться на работе. Я думал — правда работа. А она, оказывается, ужинала с Андреем.
— Ты опять поздно? — спросил я однажды, когда она снимала сапоги в прихожей.
— У нас отчётный период. Не начинай только.
— Я просто спросил.
— Серёж, я целый день на работе. Можно дома без допросов?
Я не устраивал скандал. Я ждал. Думал — наладится. Вот найду работу, и всё вернётся. Она увидит, что я снова при деньгах, при статусе, при будущем. И перестанет искать утешения в прошлом. Я убеждал себя в этом. Так было удобнее.
Однажды утром я увидел на кухне новый термостакан. Чёрный, дорогой.
— Ты себе купила?
— Нет. Андрей подарил. Увидел, говорит, и сразу меня вспомнил.
Она сказала это совершенно спокойно и пошла краситься в ванную. А я стоял с этим стаканом в руках и почему-то чувствовал себя лишним в собственной кухне.
В воскресенье она сказала, что едет к маме. Я кивнул. Вечером я зашёл в аптеку у дома — у меня разболелось горло, — и увидел их. Она и Андрей. Они выходили из ресторана, того самого, где мы праздновали её прошлый день рождения.
Я уже хотел окликнуть её. Даже сделал шаг вперёд. Но в этот момент Андрей открыл перед ней дверь машины, и она автоматически положила ладонь ему на грудь — легко, привычно, как человек, который делал это уже много раз.
Не как случайная знакомая.
Как женщина рядом со своим мужчиной.
Он что-то сказал ей, и она засмеялась. Тихо, спокойно, без напряжения. Не тем смехом, которым смеются из вежливости. Так смеются рядом с человеком, рядом с которым хорошо.
И вот тогда я всё понял окончательно.
Я стоял с упаковкой таблеток в руке и смотрел, как моя жена садится в чужую машину так естественно, будто моего места в её жизни там уже давно не было.
Дома я сел на диван и стал ждать. Она вернулась через два часа. Вошла, увидела меня, остановилась.
— Ты чего не спишь?
— Я был у аптеки. На углу. Видел вас.
Она не стала отпираться. Просто прошла в комнату, села в кресло и посмотрела на меня устало.
— Серёж… — она даже глаза отвела. Ты сидишь дома уже пять месяцев. Денег нет. Перспектив нет. Я пашу одна. А он... с ним легко. Он не грузит проблемами. Он просто рядом. Я не хотела, чтобы ты узнал вот так. Но я больше не могу. Я хочу к нему.
— Конечно, с ним легко. У него же нет в квартире женщины, которая смотрит на него как на балласт, пока он пытается выжить. А со мной — тяжело и неясно. Я тебя понимаю. Я сам себя сейчас с трудом выношу. Просыпаюсь утром — и уже чувствую себя человеком, который всем мешает.
— Я не виню тебя. Просто так вышло. Я хочу уйти.
Я встал и подошёл к окну. За стеклом горели окна соседнего дома. Где-то лаяла собака. Я повернулся к ней и сказал то, о чём молчал все эти месяцы:
— Знаешь, я сам разрешил тебе с ним общаться. Помнишь, ты спросила в самом начале, и я сказал: «Конечно, какие проблемы». Я думал, что я сильный. Думал, что раз я не запрещаю, ты оценишь. А ты не оценила. Ты просто держала его поближе. На всякий случай. Как запасной вариант. И когда прижало — вернулась.
— Это не так. Я не планировала. Оно само.
— Оно всегда само. Ты поддерживала огонь в этой печке семь лет. Изредка подбрасывала дрова — звонки, встречи, сообщения. Я видел это и делал вид, что огня нет. Потому что боялся выглядеть ревнивым дураком. А теперь этот огонь сжёг всё. И самое паршивое — я сам дал тебе спички. Я сам пригласил его в наш дом. Я сам говорил: «Пусть приходит, чего ты». Я думал, что я выше этого. А я не выше. Я просто боялся тебя потерять. И поэтому потерял.
Она опустила голову. Я взял свой старый ежедневник со стола, пролистал до сегодняшней даты и написал сверху: «Ушла к Андрею». Ниже приписал: «Сам виноват». И поставил точку.
— Ты уйдёшь сейчас? — спросил я.
— Если ты не против, я переночую. Завтра соберу вещи.
— Делай как хочешь.
Я ушёл в кабинет. Она осталась в спальне. Я сидел и смотрел на стены. Семь лет. Семь лет я уговаривал себя, что её дружба с бывшим — это нормально. Что я выше этого. А я был не выше. Я просто боялся.
На следующий день она собрала вещи. Я помог донести сумки до такси. Мы стояли у подъезда на холодном ветру.
— Ты будешь звонить? — спросила она тихо.
Я усмехнулся и покачал головой.
— Зачем? Чтобы тоже сидеть где-то «на всякий случай»? Как он все эти годы?
Она отвела глаза.
— Не говори так.
— А как говорить? Я семь лет жал ему руку. Чай ему наливал. За стол свой сажал. А ты всё это время держала его рядом, пока проверяла — выдержу я или нет.
— Я не планировала, что всё так получится…
— Да нет, Лен. Именно так всё и получилось. Просто я один этого не видел.
Она вдруг шагнула ближе.
— Серёж… я правда не хотела делать тебе больно.
Я посмотрел на неё — уставшую, с этой дорожной сумкой в руке, чужую уже окончательно — и впервые за весь разговор почувствовал не злость. Только пустоту.
— Ты сделала. Но я сам дал тебе нож.
Она прикусила губу, будто хотела что-то сказать, но промолчала. Села в такси и закрыла дверь.
Я поднялся в квартиру. Прошёл в спальню — её половина шкафа была пуста. На тумбочке осталась заколка. Я взял её, повертел в пальцах, положил обратно. Потом оделся и поехал на собеседование. Не потому что мне резко стало легче. Просто в какой-то момент я понял: если ещё немного посидеть в этой квартире, среди её кружек, запахов и пустого шкафа, я уже не выберусь.
Месяц спустя я нашёл работу. Не такую, как раньше, но живую. Деньги пошли. Я начал выбираться. Андрей, насколько я знаю, всё ещё рядом с ней. Она, кажется, счастлива. Ну и пусть.
Вчера я закрыл тот ежедневник и убрал в стол. Там, на странице с сегодняшней датой, была запись: «Сам виноват». Долго смотрел. Потом ниже дописал: «Но любил по-настоящему». И закрыл ежедневник.
---
Вопрос к вам: можно ли разрешать жене общаться с бывшим, или это всегда путь к катастрофе? И что делать, если она держит его «про запас»?