Как студенческое задание сделало Шостаковича великим
12 мая 1926 года, ровно сто лет назад, в Большом зале Ленинградской филармонии состоялась премьера Первой симфонии Дмитрия Шостаковича. Ровно через сто лет, в мае 2026 года, этот опус все еще в репертуаре лучших оркестров мира. А сам автор за год до премьеры отзывался о нем в письме Татьяне Гливенко так: «Сейчас я пишу симфонию, консерваторское задание… довольно скверную, но ее надо написать, чтобы развязаться с консерваторией». Как учебная работа стала началом большой карьеры и почему девятнадцатилетний студент так ошибался в ее оценке?
Остановить дирижера на темной улице
В 1924 году студент Ленинградской консерватории получил от профессора Максимилиана Штейнберга задание написать симфонию, комбинируя готовые варианты тем. Шостакович отнесся к работе формально, как к неизбежной повинности, чтобы поскорее «развязаться». Но постепенно формальное задание захватило его. Уже в декабре 1924 года он пишет другу, пианисту Льву Оборину: «Две части уже готовы. Теперь раскачиваюсь перед тем, чтобы приняться за анданте. В общем, я доволен симфонией».
А затем пришло другое чувство. В одном из писем тех месяцев он жалуется Гливенко: «Такая музыка, которая пишется, но не слышится. Это обидно!» Симфония существовала только на бумаге. Никто не знал, захочет ли ее исполнять филармония. С этого момента началась борьба не за качество музыки, а за право быть услышанным.
Известный критик Борис Асафьев уклонялся от знакомства с партитурой. Учитель Штейнберг сначала разносил скерцо «на все корки» за «чрезмерный гротеск». Но Шостакович, поддержанный московским наставником Болеславом Яворским, убедил профессора дать добро.
Главная сцена произошла холодным вечером на улице. Шостакович увидел дирижера Николая Малько и прошел мимо от страха. Потом мысленно обругал себя, развернулся и выпалил: «У меня есть симфония, я хотел бы вам показать». Малько ответил спокойно: «Пожалуйста. Но почему вы не просили раньше? Яворский уже мне написал». На следующий день после прослушивания дирижер сказал: «Ее нужно исполнить».
В Большом зале Филармонии собрался весь музыкальный Ленинград: Глазунов, Штейнберг, Николаев, Гаук. Приехали московские гости, композиторы Белый и Давиденко. Симфония шла в ряду других новинок вечера, но именно она стала главным событием.
После второй части, стремительного гротескного скерцо, зал потребовал повторить ее на бис. Такое почти не случается на симфонических премьерах. Но самый сильный эффект произвел сам автор. Когда после финальных аккордов на сцену вышел кланяться юноша, «почти мальчик с упрямым хохолком», публика ахнула. Мощь, сложность и мрачная энергия музыки никак не вязались с обликом ее создателя. В те годы фамилию студента даже в консерваторских ведомостях часто путали, писали через «е»: «Шестакович». После этого вечера его узнал весь город.
Как устроена Первая симфония
Первая симфония, фа минор, длится около получаса. Это не проба пера и не ученический этюд, а уже готовый театр, где каждый инструмент играет свою роль. Возьмем скерцо, вторую часть. Это карнавальная пляска, но с надрывом. Валторна нелепо срывается вверх, фортепиано звучит как расстроенное пианино. А в середине части неожиданно вступают скрипки: холодно, отстраненно, словно кто-то смотрит на этот балаган из окна.
Звучание меди и ударных становится нарочито резким, почти гротескным, с акцентами на слабых долях такта. Фортепиано не романтический «рояль», а колючий комментатор, который передразнивает оркестр, стучит, а в финале выдает едкую, почти издевательскую каденцию.
Симфония не заканчивается победой. Оркестр набирает бешеную скорость, срывается, и в момент кульминации вступает тамтам, мрачный, зловещий удар. А следом легкий ироничный аккорд, как будто автор спрашивает: «Все это всерьез или я пошутил? Решайте сами».
Почему эта музыка так мгновенно завоевала слушателей? Музыковед Левон Акопян в книге «Феномен Дмитрия Шостаковича» объясняет: в середине 1920-х в советской музыке господствовало скрябинистское направление, утонченное, нервное, наполненное «одуряющей, гипнотизирующей пряностью». Возник дефицит другой музыки, здоровой, ясной, укорененной в классической традиции. Первая симфония Шостаковича ответила на этот запрос. Один из первых критических отзывов гласил: «В Шостаковиче нет и тени упадочности, столь часто характеризующей рахитичных юношей, ищущих остроты звуковых ощущений».
Она звучит так, будто ее написал человек, который знает то, чего знать не может. Парню 19 лет, он пишет выпускную работу. По правилам жанра от него ждут бодрого студенческого опуса: яркого, талантливого, но в целом понятного, где есть радость, борьба, победа. А вместо этого получается музыка, где главный герой не герой вовсе. Где скерцо пляшет как паяц, у которого внутри все болит. Где фортепиано не поет, а издевается. Где финал разгоняется до бешеного темпа, а потом бах! Гонг, мрачный, как похоронный звон. А следом легкий, почти ехидный аккорд, как будто автор говорит: «Да ладно, я пошутил… или нет?» Вот это «или нет» и есть уникальность.
До Шостаковича симфоническая музыка — это обычно всерьез. Бетховен писал про судьбу, Чайковский — про трагедию, Малер — про смерть. А у Шостаковича трагическое мешается с клоунадой, страшное со смешным — как в жизни.
Инструменты у Шостаковича не просто играют, они становятся действующими лицами. Фортепиано не аккомпанирует, а спорит с оркестром, врезается в его ткань резкими, колючими звуками. Валторна в скерцо нелепо срывается, и в этом слышится не техническая погрешность, а умышленный гротеск. Скрипки в среднем разделе той же части звучат отстраненно и холодно, будто наблюдают за происходящим со стороны. Это не оркестр, это сцена, где каждый на своем месте.
И, наконец, он не боится быть некрасивым. До него симфоническая музыка старалась быть если не красивой, то хотя бы возвышенной. А у Шостаковича есть моменты, когда звук специально режет ухо. Резкие акценты не на сильных долях, а на слабых, будто кто-то спотыкается. Диссонансы, которые не разрешаются в красивые аккорды, а так и висят в воздухе. Это музыка без прикрас.
В Первой симфонии уже слышны черты будущего почерка Шостаковича: гротеск, ирония, внезапная тишина среди бури и ощущение, что за всей этой музыкой стоит один еще очень молодой и очень одинокий человек.
Как симфония облетела мир
Уже через год в Ленинград приехал дирижер Бруно Вальтер, ученик Малера, одна из главных фигур европейской сцены. Шостакович сыграл ему симфонию на фортепиано. Вальтер не знал русского, Шостакович немецкого, но музыка сделала все сама. Вальтер увез партитуру в Берлин.
6 февраля 1928 года Первая симфония прозвучала в Берлинской филармонии под управлением Вальтера. Дальше были Филадельфия с Леопольдом Стоковским, Карнеги-холл в Нью-Йорке, Вена, Токио, Лондон. К началу 1930-х годов Шостакович стал вторым по количеству зарубежных исполнений советским композитором после Николая Мясковского.
Всего Шостакович написал 15 симфоний. Самые известные из них — Пятая, Седьмая («Ленинградская»), Восьмая и Одиннадцатая. Но именно Первая стала тем первым шагом, без которого всего этого могло не быть. Сейчас, когда мы слушаем эту музыку, трудно поверить, что автор сомневался, стоит ли ее вообще показывать, что писал он ее как учебную повинность и с трудом заставил себя окликнуть дирижера на темной улице. Но уже через два года после премьеры Первую симфонию исполнил Берлинский филармонический оркестр.