Татьяна проснулась за три минуты до будильника. Это был не талант, а хроническая тревога, въевшаяся в подкорку. Телефон на тумбочке уже моргнул синим — три сообщения от мамы, два от коллеги Ленки и одно от начальника.
Она не открыла их. Вместо этого пять секунд смотрела в потолок, где отслаивалась побелка, и вспоминала: вчера муж сказал, что они год не выбирались вдвоём в кафе. Сказал без претензии, так, к слову. Но Татьяна уже почувствовала, как внутри затягивается привычный узел — надо будет исправить, надо будет придумать выходной, сводить его куда-то. Потом. Сначала сообщения.
Мама: «Тань, ты вчера так и не оплатила свет. У меня квитанция на столе. Ты почему не сделала? Вечно у тебя всё в последний момент».
Татьяна быстро набрала: «Мам, прости, замоталась, сегодня после работы заскочу, оплачу». Пункт оплаты в соседнем районе без парковки, но маме нельзя врать, мама проверяет чеки.
Ленка: «Танюш, прыгни на полчасика раньше к восьми, у меня принтер не печатает, а мне отчёт сдавать, ты же шаришь». «Да, конечно», — написала Татьяна, хотя сама начинала работу с девяти и жила в двадцати минутах от офиса. Ничего, она приедет к половине восьмого. Без завтрака. Зато Ленка не обидится.
Начальник: «Заявку на тендер доделали? Мне к обеду файл». Заявка была готова. Вчера. В девять вечера, когда муж позвал смотреть новый детектив, а она сказала «иди пока, я десять минут», а потом просидела до одиннадцати, сводя таблицы. Муж лёг один.
Татьяна села на кровати. Рядом посапывал спящий супруг — под одеялом он казался большим и тёплым, как печь. Она вдруг захотела прижаться к его спине, подышать между лопаток, прошептать «прости, сегодня я отключу телефон, будем только мы». Но телефон уже завибрировал снова. Ещё одно сообщение. Свекровь. «Таня, ты не забыла, послезавтра день рождения у тёти Нины? Купи коробку Рафаэлло и герань на улице Ленина, в той палатке, где большая».
Татьяна сглотнула. Она не помнила про тётю Нину. И про герань. И про палатку.
Она выскользнула из спальни так тихо, что муж не проснулся. На кухне её ждал собственный кофе — невыпитый вчерашний, горький, как чувство, что ты живёшь не свою жизнь. Но некогда рефлексировать. Она проверила ещё пять сообщений. Соседка с первого этажа просила забрать посылку на почте — «тебе же по пути, а у меня ноги». Подруга Вика написала голосовое, в котором три минуты плакала из-за ссоры с парнем. Татьяна ответила «Всё будет хорошо» и поставила сердечко. На самом деле она не знала, будет ли хорошо. У неё своя голова шла кругом, но Вике нужна была подушка, а кто сегодня будет подушкой? Конечно, Таня.
На работе она приехала к восьми. Принтер Ленки, конечно, не чинился — там кончился тонер, а Татьяна была не техподдержка, а обычный экономист. Но она написала служебку, сходила на склад, поменяла картридж, вытерла руки о штаны и побежала к себе — доделывать заявку начальника. К девяти пришла Ленка, чмокнула её в щёку и сказала: «Ты волшебница». Татьяна улыбнулась. Ощущение собственной полезности на миг согрело, как ламповый обогреватель.
Но в одиннадцать пришла другая коллега, Света из бухгалтерии. «Танюш, у меня ребёнок заболел, выходи за меня завтра на смену, а? Там просто проставить цифры». Завтра, между прочим, у Тани был выходной. Единственный выходной за две недели. Она мысленно уже выстроила его: утром спать до десяти, потом уборка, потом с мужем в тот самый кинотеатр на окраине, где показывают старое советское кино, они любили.
— Завтра? — переспросила Татьяна.
— Да, пожалуйста-пожалуйста, никого больше не просить.
И Татьяна сказала «да». Конечно, сказала. Потому что Света обидится. Потому что Света потом обсуждать будет с другими, какая Таня неотзывчивая. Потому что слово «нет» застревает в горле, как сухая корка, и его не проглотить, не выплюнуть.
Она написала мужу: «Любимый, завтра я на подмене, прости, в кино перенесём». Тот ответил через два часа одним словом: «Понял». Одно слово. Таня знала, что это значит. Это значит — опять. Опять ты выбрала не нас. Опять у тебя все важнее меня. Она хотела перезвонить, объяснить, но в чате уже появилось сообщение от мамы: «Ты оплатила? Скинь чек». Она оплатила сегодня на обеде — стояла в очереди полчаса, не пообедала. Но мама не спрашивает, ела ли дочка. Мама спрашивает про квитанции.
В четыре часа позвонил отец. Редкий звонок. Отца Татьяна боялась больше — не потому, что он злой, а потому что он не просил никогда. А тут попросил. «Таня, мы с матерью в поликлинику во вторник, нас не подвезешь?» Во вторник у Тани плановое совещание, она докладчик. Она сказала: «Да, пап, конечно». Потому что отказать отцу — все равно что ударить его. Потом она полчаса думала, как перенести совещание. Потом написала начальнику, что заболела. Соврала.
В шесть вечера она вышла с работы. Зашла в аптеку за витаминами для мамы, в палатку на Ленина за геранями, на почту за посылкой соседке, купила Рафаэлло для тёти Нины. В семь позвонил муж: «Ты где? Ужин стынет». Она сказала: «Я сейчас, только забегу в пятерочку, хлеба нет». Хлеб был. Хлеб лежал в сумке с утра. Она купила торт — загладить вину за завтрашний выходной.
Дома её встретил тишиной. Муж сидел на кухне, ел гречку, смотрел в телефон. Себе не разогрел. На разделочной доске остался нарезанный салат — для них двоих. Он всё приготовил. Потому что он тоже устаёт, и он тоже хочет внимание, и он не просит почти никогда. Но сегодня, когда она вошла с тортом и запахом чужой жизни — герани, Рафаэлло, посылки, квитанций, — он даже не поднял головы.
— Прости, — сказала Татьяна, поставив сумки на пол. — Я знаю, я опять…
— Тань, — он всё-таки посмотрел на неё. Устало. Без злости. С какой-то тихой тоской. — А когда у тебя очередь дойдёт до нас?
Она открыла рот, чтобы сказать: «Вы у меня всегда на первом месте». Но не сказала. Потому что это была бы ложь. На первом месте всегда были просьбы. Чужие. Важные. Неотложные. А муж и она сама — потом. Когда-нибудь. В несуществующее «когда всё сделаю».
Татьяна села на пол, прямо в куртке, и заплакала. Не красиво, как в кино, а по-детски — всхлипывая, размазывая по щекам. Муж встал, подошёл, сел рядом. Обнял. Молча.
— Я не умею иначе, — прошептала она. — Я боюсь, что если откажу, они разлюбят меня. Или подумают, что я плохая.
— Ты и так уже плохая, — тихо сказал он. — Для себя. И для меня потихоньку становишься чужой.
Эти слова ударили сильнее всего. Она вдруг поняла: она столько лет угождала всем, кроме главного человека. Искусство маленького провинциального города — быть хорошей для всех и потерянной для себя. Её научили, что «нет» — это грубо, а свои желания — это эгоизм. Что надо терпеть, задвигать, переступать.
Она не знала, можно ли это вылечить. Но в ту ночь она впервые выключила телефон. Не на беззвучный — выключила полностью. И когда муж уснул, она всё-таки прижалась к его спине, положила ладонь на сердце и прошептала в темноту: «Я попробую. Не обещаю, но попробую».
Наутро у неё было семнадцать сообщений. Она не открыла их до завтрака. И это было первым «нет» в её жизни.