После пяти вечера я закрыл ноутбук. В голове — ошмётки писем, цифры, чужие просьбы. Шея затекла, будто я восемь часов смотрел в одну стену. Колени хрустнули. На следующий день я вышел на улицу — воздух фальшивый: бензин, асфальт, чужие дела. Сел в машину и поехал туда, где кончается город. Где дома редеют, а небо становится шире. Через три часа — то самое место. Скинул кроссовки. Трава чуть колется, прохладная, живая. Небо огромное — не урезанное гипсокартонным потолком. Простор, которого я не замечал годами. Там уже были люди. Пенсионер-судья с лицом, хранящим все тайны. Потёртый жёлтый мяч — маленькое уставшее солнце. Бита — гладкая от тысяч ладоней. Мы начали играть. Моё тело, которое по восемь часов сидит в позе вопросительного знака, вдруг выпрямилось. Позвонки защёлкали, как клавиши старого пианино. Лёгкие жадно хватали ветер. Я бежал не от работы — к «дому», к черте, где начинается что-то настоящее. Мяч ушёл под облака. Я сорвался, упал, перекатился, вскочил — и вдруг засме