Баталов получил новую должность районного охотоведа. Она давала много прав, но ещё больше налагала обязанностей. Вся ответственность за охрану угодий и борьбу с браконьерами легла на его плечи. С него стали спрашивать за биотехнию и воспроизводство, за пропаганду достижений и передового опыта в охотничьем хозяйстве края и страны, за эстетическое воспитание охотников наконец. Но более всего ему доставалось за потравы скота в колхозах и совхозах района.
В сентябре минувшего года стая волков в полевом загоне за ночь растерзала тридцать две тёлки и бычка. Пьянствовавший в ту ночь скотник пошёл под суд. Баталов же получил от председателя исполкома крепкую вздрючку, не найдя и слов в своё оправдание. Пока он с двумя егерями искал разбойничью стаю в том же краю района, в другом она зарезала трёх племенных коров, купленных на валюту в Австралии. В октябре волки совершили четыре наглых кровавых разбоя, в ноябре – пять. И, каждый раз, осматривая остатки полусъеденных животных или задавленных просто так, в порядке разминки, Баталов стискивал зубы до красных кругов в глазах, недобро вспоминая институтские наставления: хищник – санитар, селекционер и эволюционист…И с каждым разом его ненависть к волкам становилась калёнее.
Вожак-волчица непостижимым звериным чутьём угадывала, где и как будут искать стаю, и заблаговременно уводила её в безопасное место. И так уводила, что никто не мог их выследить. Она то и дело выводила своих «солдат» на наезженные дороги, бесснежный лёд, не то и по воде петляла. Иногда на неделю-другую обосновывалась в глухом лесу, балуясь косулятиной да изюбрятиной, и вновь давала о себе знать.
О том, что у деревни стая задрала жеребёнка, Баталову позвонили ночью. К рассвету он пригнал к месту происшествия кузовной УАЗик-головастик с «Бураном», осмотрел окровавленную площадку, с километр проследил ушедшей на днёвку стаи и сел на «Буран». Этот снегоход обладает массой конструктивных и технических недостатков. Как и большинство наших машин он непомерно тяжёл и громоздок, с отвратительной маневренностью и регуляцией скорости, с глубокой массивной и капризной при этом ходовой частью, быстро при этом изнашивающейся. Худшая модель снегохода во всём мире! Но Баталов научился выжимать из него всё возможное и ещё чуть невозможного. Вместо штатной ведущей узкой лыжи сварил из листовой стали и поставил втрое более широкую, с направляющими килямии. Для снижения веса отказался от аккумуляторной батареи, газопыхлоп отвёл назад. Но главное, он приспособился лучше маневрировать этой машиной, перенося свой собственный вес с одной гусеницы на другую, с «носа» на «корму».
Был всё же у «Бурана» и плюс: по ровному месту с плотным снегом, шёл он с приличной скоростью. Можно было выжать и полсотни. Особенно, если не требовать поворачивать, и теперь, преследуя ненавистную волчью стаю, он получил счастливую возможность воспользоваться этим плюсом, что удавалось редко. Эту возможность обычно уверенно блокировали рытвины и кочкарник, кусты и деревья, ручьи и обрывы, слишком мелкий снег или глубокий. Теперь же Баталов настиг своего врага в чистом поле, укутанном таким снегом, по которому легко было гнать «Буран» вслед тяжело убегающей стае. И он ринулся за нею, в беспощадной решимости сжав зубы и дав мотору полную силу, изготовив карабин для немедленного огня.
Главным Баталов считал не отпустить стаю в лес и овраги. Лес был ему менее опасен, потому что темнел он в двух километрах, на чистом просторе которых допотопного изготовления, но надёжный драгунский карабин мог проявить все свои боевые достоинства: безотказность, настильность и точность боя, разрушительную мощь пули. В овраге могло быть куда хуже. В заросшем овраге видимость слишком мала. Для снегохода он недоступен. И потому охотовед как заклинание повторял: «Не пустить в овраг, отрезать туда стае путь». Когда это ему удалось, выворачивая ручку акселератора до упора, он цедил не разжимая зубы: «Час настал, серая нечисть. Не будет вам моего снисхождения…».
Он уважал волков, но куда более ненавидел.
Ещё в отроческом возрасте он поразился удивительной приспособляемости этого зверя к существованию по соседству со своим заклятым врагом. Выследили они с дедом однажды волчье логово со щенкам…в бетонной трубе, пропущенной через железнодорожную насыпь, которая грохотала поездами круглые сутки. А до жилого барака разъезда было меньше километра. Дед долго качал головой, удивляясь, но рассказал внуку о другой были: волчица ощенилась в норе, устроенной под кордоном лесника, для безопасности задавив перед этим двух его собак и на чёрный день упрятав их в прохладе промёрзшего за зиму подполья.
А ненавидел он их за кровожадность.
Хотел бы Баталов показать совершенство и «полезность» волка его почитателям в том загоне, где в страдальческих позах лежало множество окровавленных трупов бычков и тёлок, убитых волчьей стаей просто так, в порядке тренировки, для обучения вошедших в силу детей. Или зарезанных высокопородистых племенных австралийских коров, обошедшихся государству в круглый вес золота. Или элитных кобылиц конефермы, задранных почти под носом у коневода.
Много раз доводилось Баталову глазеть в волчьи глаза в упор. И каждый раз он видел в этих осмысленно-беспощадных зрачках затаённую неистребимую опасность и понимал, что только неодолимый барьер глубоко укоренившегося страха удерживает хищника от рокового прыжка. Но как это людям доказать? Как убедить, что волка следует остерегаться? Истреблять до такого малого предела численности, когда он ещё есть, но существует уже вне способности творить разбой. И как втолковать, что укоренившиеся «бинарная» система оценок животных короткими и однозначными определениями «друг-враг», «охранять-истреблять» примитивная, как обыкновенная палка о двух концах, потому что разумное и рациональное – между этими двумя крайностями?
Он быстро настигал волчью семью и, когда та в панике растянулась в беспорядочную цепь, выбирал наиболее резвых, а сблизившись с ними до полусотни метров, останавливался и стрелял.
Отца волчьего семейства он погнал уверенно. Когда до него оставалось всего полсотни метров и тому стало ясно, что не уйти, он в слепом безрассудном стремлении запугать врага обернулся к охотнику, хищно изготовился к прыжку, злобно сморщив нос, оскалив пасть и щёлкая зубами. Даже сделал два вроде бы нападающих прыжка… Но красное надвигалось на него неудержимо. В последний миг он, вцепившись с взглядом человека и не выдержав ревущего натиска, отпрянул в сторону, но тут же и потух в его глазах ослепительно яркий свет ясного зимнего дня.
А до волчицы было в эти секунды двести метров, и столько же отделяло её от оврага. И когда до кромки этого оврага оставалось несколько прыжков, Баталов застопорил снегоход и старательно выцелил её, послав пулю в последнем видимом прыжке. Бросив «Буран» вперёд и соскочив с него в двух метрах от обрыва, он увидел на следу волчицы клок шерсти и кровь… И в некотором успокоении крикнул ей вслед: «Врёшь, стерва! Не уйдёшь!»
Не теряя времени, он торопливо отвязал от платформы «Бурана» лыжи, бросил за плечо карабин и спрыгнул в овраг. И во всю прыть вниз по крутому склону. Он понял, что прострелил вожаку стаи ногу и теперь она уходит на трёх, и уходит медленно, теряя себя и обессиливая. И что главное для него теперь – не дать ей передохнуть.
Скатившись на сравнительно чистое дно оврага, волчица пошла вниз по нему, оглядываясь, хорошо слыша своего преследователя и понимая, что тот её настигает и вроде бы нет сейчас ей спасения. Слышала, понимала, но упорно подминала под себя снег, лихорадочно выискивая всё тот же единственный шанс, который прежде оказывался в самых критических переделках, теперь же упорно не давался
Баталов увидел её в сотне метров, когда она, обернувшись к нему и опустив зад в снег, со страхом, злобой и ненавистью глядела на него, прижав уши. Он вполне мог в этот миг послать ей последнюю пулю и на том посвить точку стремительным и драматическим событиям вошедшего в зенит дня. Но нет же, в яростной жажде окончательной расплаты за всё содеянное ею зло он решил настигнуть её в упор, забыв, что жажда мщения часто оборачивается потерями. Он успокоенно, наслаждаясь совсем близкой победной развязкой долгого поединка с волчьей стаей, шагал к ней, взметая лыжами снег. А волчица в эту минуту завернула в густой орешник и скрылась из виду. Ругнув себя, Баталов поспешил и тоже сунулся в орешник. Но был тот густ и пришлось снять лыжи, взяв их под мышки. А след тянул вверх по склону, и с каждым метром всё гуще оказывался кустарник, всё свирепее, потому что к лещине прибавлялись леспедеца, спирея, дубки, переплетённые вьюнками… В этих зарослях волчица неожиданно приобрела перед преследователем некое преимущество: она пробиралась понизу меж кустов, тому же приходилось рвать грудью и раздвигать руками сплетённую гущину ветвей.
На последнем дыхании волчица медленно удалялась, не выходя из кустарниковых крепей. Рана кровоточила с каждой минутой слабее. Внимательно приглядевшись к звериным следам и увидев, что пробитая нога уже чертит снег и оставляет слабые отпечатки лап, Баталов понял, что пуля кость не задела, а прострелы в мышцах на волке заживают быстрее, чем на собаке.
Воткнув в снег мешавшие ходу лыжи, Баталов побежал. Взобравшись на бугорок, он увидел, как обозначают волчий ход качающиеся верхушки кустарника и лёгкая пыль листового праха, услышал сухой треск и трудное дыхание неимоверно выносливого зверя с неистребимой жаждой жизни, но волчье тело не показывалось.
Стрелять на шум было безрассудно. Но, полоснула догадка: если волчица завернёт от недалёкой уже развилки оврага вправо, то выйдет на дорогу, на которой её не догнать и пулей. И он решил - надо бить на шум…
Выстрелив три раза, Баталов увидел, что в магазине один патрон (патронташ остался лежать на приборном щитке «Бурана»). Сбросив меховую куртку, он во всю доступную ему резвость побежал и в том месте, где шла волчица под обстрелом, увидел оторванное ухо, чуть дальше – большой клок шерсти с загривка… Но крови на следу не прибавилось, если принимать во внимание мелкий красный бисер, струившийся из корня уха.
А волчица нашла-таки для спасения свой единственный шанс: она выбралась на дорогу, опередив преследователя на две сотни метров. Баталов увидел её в этот миг и прицелился. Но прыгающая в прорези прицела мушка, вдвое перекрывающая силуэт волчицы, свидетельствовала: в цель попасть трудно, а пуля последняя. И теперь уже он на последнем дыхании помчался к дороге, надеясь на попутную машину, на которой можно будет догнать это исчадие ада. А исчадие быстро удалялось, хотя и ковыляло на трёх ногах.
Ему оставалось до дороги уже немного, когда по ней в сторону ушедшего подранка покатил КАМАЗ с трейлером, на который был загружен трелёвочный трактор. Он замахал руками, закричал, но шофёр его не увидел. Шофёр в эти секунды рассматривал показавшуюся впереди «овчарку». Он не был охотником и не подумал даже, что это волк. И потерял к ней интерес, когда «собака» спрыгнула в кусты на обочине дороги.
Баталов видел, как волчица выскочила из кустов, когда минула её кабина автомашины с человеком за стеклом, как в следующее мгновение она уже бежала рядом с трейлером. И когда поравнялся с ней низкий спад его платформы, она взметнулась на него, запепилась и, переведя дух, поползла под «брюхо» трелёвочника…
Теперь у человека остался единственный шанс настигнуть-таки зверя: бежать к «Бурану» и догонять КАМАЗ, который, должно быть, повёз свой груз на лесную деляну, что была в шестидесяти километрах. Баталов бежал, истекая потом и силой, и через двадцать минут рванул на своём красном «коне» в погоню, объезжая овраг утренним следом. Ещё через десять минут он выскочил на дорогу и, мчась по ней, подсчитывал: за полчаса КАМАЗ ушёл примерно на двадцать километров, на оставшиеся сорок ему потребуется ещё около часа… «Догоню у самой лесосеки», - подумал, взглянув на стрелку спидометра, застывшую между «50» и «60», и часы.
А волчица решила свою судьбу по-своему. Зализывая раненую ногу, она внимательно разглядывала мелькавшую обочь дороги местность и узнала её. Волчица точно представляла, где она теперь и куда её везёт заклятый враг, того не ведая. Теперь она старалась не пропустить тот большой тёмный ельник, где изредка встречала следы соседней стаи. Ельник был своего рода буферной зоной, нейтральной полосой между стаями, строго соблюдавшими территориальную собственность. В этой зоне она в одиночестве залечит раны, восстановит силы, а когда придёт свадебное время, даст о себе соплеменникам знать. В ту уже недалёкую пору волки особенно чтят волчиц, и ей не составит труда найти себе нового надёжного спутника и друга, и скорее всего их молодых холостяков. Её жизнь продолжится, но из роковой трагедии этого дня она сделает нужные выводы.
Она и соскользнула с трейлера, напротив того ельника. Постояла оглядываясь, прислушалась, принюхалась. В стремлении не оставить врагу своего следа, она спрыгнула с моста на закипевший наледью ключ, истекавший из ельника. Она уже достигла темноты леса, когда услышала ненавистный высоко звенящий рёв красного «коня». Она знала, что здесь в ельнике, ей эта вражина не страшна, и всё же настороженно сопровождала его всё ещё кровяными глазами и, когда он приблизился по дороге, и когда проскочил мост, и когда удалялся за дорожными кривунами. Сопровождала по-своему, по-звериному заклиная себя: события сегодняшнего дня не должны повториться.
С. Кучеренко. Журнал «Охота и охотничье
хозяйство» за 1992 год № 1-2.