В отделе закупок и логистики компании «ТехноСтройМонтаж» на девятом этаже бизнес-центра «Северная башня» каждый день начинался с одного и того же: запах кофе из старой автоматической машины, гул кондиционера, который работал на износ уже четвёртое лето подряд.
И тут, среди одинаковых блузок и дешёвых пиджаков, одна женщина работала как три, не поднимая головы, не жалуясь, не отпрашиваясь, не прося поблажек. Оля Зуева — тридцать девять лет, невысокая, коренастая. Ее никто не замечал, потому что Оля не привлекала внимания: блузки застегнуты только на все пуговицы, юбки до середины икры, туфли без каблука, волосы стянуты в пучок на затылке.
У неё был гастрит от сухомятки, хронический тонзиллит из-за переохлаждённого офиса и огромный объём работы, которую она тащила на себе одна, потому что никто больше не хотел связываться с документацией по контрактам, где цифры менялись, а штрафы за ошибки начисляли такие, что директор бледнел и хватался за корвалол.
Оля в этой документации плавала как рыба. Она знала все коды, все исключения, все лазейки. За пятнадцать лет работы она выработала иммунитет к идиотизму клиентов, к самодурству начальства и к собственному организму, который иногда вопил о помощи болями в спине и давлении сто сорок на сто. Она впахивала как лошадь, на которой и пашут, и возят на ней, а кормят через раз.
Два раза Оля писала заявление на повышение, на должность руководителя направления. Два раза получала отказ: «Вы очень ценный специалист, Ольга, но вам не хватает коммуникативных навыков», «Вы слишком замкнуты, нужно быть командным игроком», «Мы вас ценим, но давайте ещё немного подрастёте».
Ольга не росла, она работала. С утра до вечера, часто без обеда, иногда и по выходным, когда аврал заставлял её сидеть над сводными ведомостями в субботу в пустом офисе и думать: вот сейчас, если я вытащу этот контракт, меня точно заметят. Меня повысят. Мне дадут ту зарплату, на которую можно снимать не общагу на окраине, а хотя бы однушку рядом с метро.
Она так думала пятнадцать лет. И ничего не случалось.
Ничего не случалось до того самого понедельника, когда в отдел пришла новая сотрудница. Алина. Или просто «Алиночка», как её почти сразу стали называть за глаза, потому что в голосе, когда произносили это имя, уже звучала та самая интонация, которую используют в разговоре о ходячем бедствии — типа «ну, Витька-то опять напился» или «Алиночка опять к начальнику побежала».
Алина была из породы женщин, которых природа если не осыпала дарами, то кто-то очень старательно их пририсовал: губы накачанные до состояния двух вареников, грудь такой крутой и чёткой формы, что сразу было понятно: хирург в тот день точно не промахнулся. Ногти сантиметра по три с половиной, ярко-малиновые, с какими-то блёстками и стразами у основания, каблучищи высоченные, а юбки короткие и такие облегающие, что любая складка кожи проступала как карта местности. Декольте Алина демонстрировала в любую погоду. Когда начальник проходил мимо ее стола, она чуть прогибалась в спине, выставляла грудь вперёд и смотрела так, будто он должен ей деньги за само право существовать в одном с ней пространстве.
Слухи про Алину начали ползти на второй день. Сначала Ленка из бухгалтерии рассказала в курилке, что новенькая подходила к ней и с улыбкой, которая означает «мы же обе женщины, ты меня поймёшь», спросила: «Слушай, а как тут у вас с директором познакомиться? Ну, неформально? Может, есть тусовки какие? Дни рождения? Может, ты познакомила бы, а?»
Лена надула губы, сказала, что она не сводня, и ушла.
А через неделю Алина уже сидела в приёмной директора и ждала его.
Директора звали Евгений Викторович. Пятьдесят три года, лысеющий, сантиметров сто девяносто в объёме талии, руки толстые, как брёвна, лицо красноватое от коньяка, который он употреблял каждый день. В браке, двое детей, которым уже за двадцать, два автомобиля, квартира на Кутузовском, трость для ишиаса и совершенно первобытное отношение к женщинам. Они делились для него на два типа. Одни рабочие клячи, вторые для отдыха.
Алина, с её декольте и каблуками, подпадала под второй тип, и подпадала идеально.
В первый месяц она ни разу не сделала ровно ничего полезного для отдела. Она перекладывала бумаги с места на место, подолгу говорила по телефону о чём-то личном, красила ногти прямо за рабочим столом, пока Оля рядом стучала по клавишам как пулемёт, разбирая счета.
Оля смотрела на эти малиновые ногти с тихим бешенством, которое копилось внутри неё годами, как газ в закрытой камере — незаметно, но смертельно. Она не имела ничего против внешности, в конце концов, каждый человек волен выглядеть как хочет, но когда за этой внешностью не было ровно ничего, кроме умения задирать юбку и щебетать начальнику о его усталости, Олю накрывала такая волна злобы, что руки начинали трястись.
Алина к директору забегала каждый день. Принести бумагу, которую он не просил, спросить про то, чего не знал никто, или просто так, с чашкой кофе. Кофе она варила сама, потому что офисный «Якобс» был недостоин ее высочества. Она заходила в кабинет, и дверь закрывалась на полчаса. Ровно на тридцать минут, как по часам. А когда дверь открывалась и Алина выходила, она всегда поправляла юбку и губы её были со стершийся помадой, чуть более опухшими, будто она только что занималась интенсивными упражнениями для круговой мышцы рта.
Все в отделе были взрослые люди. Все всё понимали. Никто не смел говорить вслух, но все, абсолютно все, от главбуха до уборщицы тёти Светы, догадывались, что происходит в кабинете директора в обеденный перерыв.
— Она там полчаса сидит, — шептала Алла, старший менеджер, женщина с вечным насморком и тремя детьми, Оле в коридоре. — Ты думаешь, они KPI обсуждают?
— Мне плевать, — отвечала Оля. — Мне нужно контракт доделать, а не в чужом грязном белье ковыряться.
— Ты прости, Оль, — Алла кашляла в локоть, — но когда такие вот… дамы получают премию двести процентов за то, что задницей трясут, а ты получаешь семьдесят за реальную работу, это не может не бесить.
Ольга не отвечала. Знала, что Алла права, но говорить об этом вслух было больно, физически больно, как будто кто-то вскрывал старую рану и засыпал её солью. Оля работала как проклятая. Она тащила на себе все сложные контракты. Те, от которых открещивались остальные, потому что там были круглые штрафы, потому что партнёр из Китая на каждый пункт отвечала через две недели, а сроки горели. Она разбирала чужие косяки, закрывала чужие авралы, задерживалась до девяти вечера и ни раз не получила доплаты, потому что «так надо», «отдел должен», «клиент не ждёт».
А Алина в это время красила ногти и заказывала на маркетплейсе новые платья. Час искала фотографию, чтобы выложить в сторис, как она сидит за рабочим столом и делает умное лицо. И получала премию сто процентов.
Самое унизительное случилось в апреле. Оля подала заявление на должность руководителя направления закупок — ту самую, которую обещали уже два года, ту самую, от которой зависел ее переезд из общаги, нормальное медицинское обслуживание, возможность не считать копейки в продуктовом и хотя бы раз в жизни поехать на море не в Хосту, а в Турцию, с шезлонгами и «всё включено».
Заявление она подала ещё в феврале. Приложила все свои отчёты, все благодарности от клиентов, все доказательства того, что она лучший специалист отдела, что она вытащила за пятнадцать лет такие проекты, которыми можно гордиться. Ей отвечали: «Рассмотрим», «Подождите», «Сейчас не до этого».
А в апреле, на утренней планерке, Евгений Викторович объявил, что назначение состоялось. На должность руководителя направления закупок назначена Алина Королёва.
Оля сидела за своим столом, когда увидела приказ в корпоративном чате. Руки у неё онемели. Она перечитала документ, надеясь, что это глюк, что это ошибка системы. Но имя Алины Королёвой было напечатано чётко, ровным казённым шрифтом, и подпись Евгения Викторовича красовалась внизу с завитушкой.
У Оли задрожали губы. Она встала, прошла в туалет, закрылась в кабинке и зарыдала в голос, некрасиво, с кашлем и икотой. Она плакала пятнадцать минут. Потом умылась холодной водой, посмотрела на своё опухшее лицо в зеркало и подумала: а что, если я сейчас пойду к нему и скажу всё? Что, если я спрошу прямо? В конце концов, я человек, а не коврик для вытирания ног.
Она вытерла лицо бумажными полотенцами и пошла.
Кабинет Евгения Викторовича пах коньяком и дорогим парфюмом. Он сидел за столом, развалившись, как боров в корыте, и листал какие-то бумаги. Алина стояла у его стола, облокотившись на край, и что-то ворковала ему на ухо — Оля услышала только обрывки: «вы такой...», «никто не понимает...», «мы с вами...». Когда Оля вошла без стука, а она никогда не позволяла себе такого, никогда, за пятнадцать лет ни разу, Алина резко выпрямилась.
Оля не смотрела на неё. Она смотрела на Евгения Викторовича. Голос её дрожал, но она держалась из последних сил.
— Евгений Викторович, я хочу спросить. Почему не я? Я работаю здесь пятнадцать лет. Я сделала для компании больше, чем кто-либо. Я вытащила сложнейшие контракты. Я ни разу не подвела. А она… — Оля кивнула в сторону Алины, — она не знает даже, как акт сверки заполняется. Она полгода не может выучить программу, которую новички осваивают за неделю. И вы назначаете её руководителем направления? За что?
Евгений Викторович медленно отложил бумаги, откашлялся и посмотрел на Олю с таким видом, с каким смотрят на прибившуюся к порогу дворнягу — вроде и жалко, и рука не поднимается пнуть, но и терпеть эту жалкость надоело.
— Ольга, вы прекрасный специалист. Я это не отрицаю. Но руководитель — это не только про бумажки. Это про… — он сделал паузу, зачем-то покосился на Алину, которая улыбалась накрашенным ртом, — про понимание людей. Про командный дух и гибкость. У Алины Витальевны есть то, чего нет у вас. Она легко находит общий язык с людьми. Она располагает к себе. Она… легкая в общении.
— Она сюда не просто так приходит, — сказала Оля. Сказала и сама испугалась собственной смелости. — Вы меня извините за прямоту, Евгений Викторович, но это скотство, а не назначение. Весь отдел знает, что вы с ней спите. Вы думаете, мы слепые? Её отпуск в июле, когда ни у кого никогда не бывает отпусков. Вы думаете, мы не видим её премиальные сто процентов, когда она чаи гоняет, а мы пашем как проклятые? Это несправедливо. Это мерзко. Это… это унизительно.
Евгений Викторович покраснел. Но не от стыда, нет, стыд у него атрофировался ещё в девяностых, когда он торговал китайскими кроссовками на рынке. Он покраснел от злости. Поднялся из-за стола, опираясь руками на столешницу, и его багровое лицо оказалось в полуметре от Олиного. Алина за его спиной хихикнула,нервно, как курица, которую за хвост дёрнули.
— Ольга, вы сейчас перешли все границы, — сказал директор. — У вас нет доказательств. У вас есть только ваши дурацкие фантазии и бабские сплетни. Если вы ещё раз себе позволите такие высказывания, я вас уволю. Вы меня поняли?
— Увольняете, — ответила Оля. Слёзы высохли, осталась только ярость. — А я напишу в трудовую инспекцию о том, как ваша любовница получила должность без опыта и образования. Посмотрим, что там скажут, когда я приложу свидетельские показания четырнадцати сотрудников отдела, что видели, как Алина Витальевна ваша заходит к вам в кабинет на полчаса и выходит поправляя юбку.
Евгений Викторович пошёл пятнами. Алина перестала хихикать и съёжилась так, что стала похожа на намокшую ворону.
— Вон, — сказал директор, тыкая пальцем в дверь. — Вон из кабинета, сумасшедшая. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вас перевели на склад. Там вам самое место, с вашим характером.
Оля развернулась и вышла, не закрыв за собой дверь. Она прошла мимо столов коллег, которые смотрели на неё с ужасом, восхищением, жалостью и страхом. Никто не знал, чем это кончится, но все понимали, что Оля только что объявила войну системе, а в этой системе она была никем, ничтожеством, винтиком, который легко заменить на другой.
В курилке на пожарной лестнице Олю встретила Наташа, женщина с третьего стола, молодая, рыжая, с веснушками, которая работала здесь всего второй год и ещё не научилась держать язык за зубами.
— Оль, ты охренела? — спросила Наташа, затягиваясь «Винстоном». — Ты ему такое сказала… тебя же уволят! Вышвырнут, как кошку бездомную.
— Пусть, — ответила Оля, сама не своя. — Лучше на бирже торчать, чем на эту дрянь смотреть.
— А ты подумала, кто виноват-то? — Наташа выпустила дым в ржавую вытяжку. — Она или он?
— Оба, — сказала Оля, помолчав. — Но если выбирать.... Он начальник. Он должен головой думать, а не тем, что в штанах болтается. Он пример для отдела и должен быть ответственным. А он как пёс блохастый — на всё, что юбку задерет, бросается. Она понятно, она продаёт то, что у неё есть. А он платит должностью, деньгами, премиями, отпусками… и за это с него спрос. С него первого, с мужика и начальника.
— А с неё? — спросила Наташа.
— И с неё тоже, — Оля поёжилась, хотя на лестнице было тепло. — Но она хотя бы последовательна. Она не притворяется порядочной. А он притворяется. Он начальник, у него дети, должность, репутация. И он вот так вот…
Она не договорила. Потому что из-за угла выплыла Алина, на своих каблучищах. .
— Ой, Оленька, — пропела она, подходя ближе, так, чтобы её слышали все, кто стоял на лестнице. — Ой, дорогая. Ты чего истерику устроила? Евгению Викторовичу пришлось таблетки пить, так он расстроился. Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
— Пошла ты, — сказала Оля, не глядя на неё.
— Ну что ты сразу грубишь? — Алина сделала удивлённые глаза — огромные, накрашенные, как у куклы. — Ты мне завидуешь, да? Завидуешь, что я получаю больше тебя, что я не вкалываю как лошадь, но у меня есть то, чего у тебя нет. А ты знаешь, Оля, в чём твоя проблема? Ты себя не уважаешь. Ты думаешь, что если работать до потери пульса, то тебя заметят. Никто тебя не заметит, дорогая. Потому что ты серая масса. У тебя только твоя работа, от которой тебя уже тошнит, наверное. А я себя люблю. Я знаю свой товар и умею его продать. В чём проблема? Ты тоже можешь. Сходи, повиляй перед Евгением Викторовичем задом своим тощим. Он сейчас в кабинете один сидит, злой как чёрт. Может, если ты ему кое что сделаешь ртом, он тебя повысит. А?
Оля молчала. Лицо у неё было белое, как лист бумаги.
— Не хочешь? — Алина мерзко рассмеялась. — Ну так и не ной. Сама виновата, что у тебя ни ума, ни красоты, чтобы мужика заинтересовать. Я живу, а ты мучайся в своей серой блузке, считай копейки и не смей мне завидовать. Потому что я победительница. А ты неудачница. Такие как ты всегда будут проигрывать таким как я. Это жизнь. Смирись.
Оля не ответила. Она развернулась и пошла к своему столу, собирать вещи. Потому что в этот момент она приняла окончательное решение. Она села за компьютер, открыла текстовый документ и написала заявление об уходе по собственному желанию. А еще жалобу в прокуратуру, трудовую инспекцию, корпоративный отдел безопасности и даже в местную газету, потому что ей хотелось, чтобы об этой грязной истории узнали все, от мала до велика.
Она описала каждый факт, каждый эпизод: как Алина заходила к начальнику на полчаса и выходила поправляя юбку, как она получила отпуск в июле, как её премии были максимальными, как её повысили без опыта и образования, как на неё смотрели снизу вверх те, кто работал десятилетиями. Она приложила список свидетелей. Наташа обещала, Алла обещала. Даже тётя Света, уборщица, говорила, что видела тени через матовое стекло и ей всё было ясно.
Заявление на увольнение Оля подписала и положила на стол Евгению Викторовичу в тот же день. А письма отправила с личной почты, с уведомлением о прочтении.
Прошло три недели.
Ничего не изменилось. Прокуратура написала: «Недостаточно оснований для возбуждения дела». Трудовая инспекция отмахнулась: «Ваши утверждения носят предположительный характер». Газета, местная дыра, где печатали объявления о пропавших кошках и хорошие скидки на бургеры, не ответила вовсе.
Евгений Викторович подписал заявление Оли с комментарием: «Уволена за систематическое нарушение субординации и распространение заведомо ложных сведений, порочащих деловую репутацию руководства». Комментарий этот отправили в личное дело, и устроиться куда-то ещё Оле теперь было практически невозможно. Чёрная метка в электронной базе.
В свой последний день Оля собирала вещи не спеша. Она упаковывала в коробку свои любимые закладки, старые ручки с колпачками, фотографию рыжего кота, который умер три года назад, но она хранила его снимок на столе, потому что больше никого не было. Семья жила далеко, в Твери, друзей, которых можно было бы позвать на помощь, не существовало. Были коллеги. А коллеги, когда Оля подошла попрощаться, отвечали взглядами исподлобья, прятали глаза, потому что боялись, что Алина и Евгений Викторович увидят, как они с ней разговаривают, и тогда им придётся несладко.
Одна Наташа, рыжая Наташа с веснушками, подскочила к ней в дверях, сжала локоть и прошептала:
— Оль, ты держись. Они все мрази. Ты права, ты абсолютно права. Это он виноват. Мужик, который должность продал за се.кс. И она виновата, конечно, но с него главный спрос. А она… она просто жертва обстоятельств. В какой-то степени.
— Какая она жертва, — усмехнулась Оля, глядя в сторону кабинета, откуда Алина как раз выходила, поправляя юбку и облизывая накрашенные губы. — Она такая же хищница, как и он. Просто он крокодил в кресле директора, а она гиена на каблуках. Но гиены, Наташа, выживают чаще, чем честные лошади. Скоро она станет замом генерального. Такие бабы, как она, всегда наверх лезут. По головам, по спинам, по расстёгнутым ширинкам. Вопрос только в том, кто их туда пускает. А пускают их мужики.
Оля взяла коробку, кивнула Наташе, вышла в коридор, прошла мимо Алины, которая стояла у кулера, набирала воду и смотрела на Олю с лёгкой, снисходительной полуулыбкой, будто говорила: «Ну что, неудачница, скатертью дорожка».
Оля не сказала ей ни слова. Она прошла к лифту, нажала кнопку первого этажа, и когда двери закрылись, опустилась на корточки, поставила коробку на пол и заплакала в последний раз. Потом вытерла лицо рукавом, поднялась, глубоко вздохнула и вышла на улицу, где майское солнце било в глаза, а впереди было полное безденежье, безработица и неизвестность.