15 мая на Большой сцене РАМТа состоится премьера спектакля «История одного детства» в постановке Сойжин Жамбаловой по мемуарам Елизаветы Водовозовой. Мы продолжаем серию публикаций к премьере.
«Жизнь для выставки, жизнь напоказ так въедалась в наш характер, что мы учились только для хорошей отметки, поступали хорошо только тогда, когда надеялись получить похвалу»
Водовозова Е.Н. «История одного детства»
5 мая 1764 года в Санкт-Петербурге, при Воскресенском Смольном Новодевичьем монастыре, был основан Смольный институт благородных девиц. Смольный стал первым в России женским учебным заведением, задачей которого было воспитать «новую породу» просвещенных и добродетельных женщин.
Попадая в институт, девочки на долгие годы расставались с семьей, родители подписывали обязательство не требовать их возвращения раньше срока. Свидания с родными были редкими – только по выходным и праздникам, непременно в присутствии начальницы, а вся переписка проходила через руки классных дам (хотя, конечно, особенно ловким удавалось передавать родным письма лично в руки). Покидать стены Смольного было категорически запрещено, только раз в год выбирались воспитанницы в Таврический сад. И хотя на время прогулки посторонние из сада изгонялись, впечатления, полученные девочками от их маленького приключения еще долгие месяцы занимали воспитанниц: «Когда же воспоминания о Таврическом саде начинали блекнуть, мы старались сами занять себя всякими фантазиями и россказнями».
В Смольном институте царила спартанская атмосфера. Классные комнаты, и тем более дортуары, редко протапливали. Спали девочки на жестких матрасах, укрываясь тонкими байковыми одеялами, а умывались ледяной водой, которую зимой часто приносили прямо с Невы. Кормили скромно. В пост голод становился таким мучительным, что изможденных воспитанниц то и дело отправляли в лазарет. И тем разительнее выглядит образ, который от них требовалось воплощать. Несмотря на все лишения, смолянки должны были выглядеть легкими, нежными и утонченными – настоящими «кисейными барышнями».
Весь день воспитанниц был заполнен учебой: особое внимание уделялось музыке и иностранным языкам, а равно с ними – этикету, правилам «светского обхождения» и бальным танцам. Академического образования в привычном нам понимании воспитанницы Смольного не получали. Основным принципом учебы была зубрежка. Даже публичные экзамены были, по словам Елизаветы Водовозовой «пустой формальностью»: воспитанницы заранее знали, что у них будут спрашивать, а сочинения вовсе заучивались наизусть.
В изолированном женском коллективе поощрялся культ «обожания», чтобы девушки учились выражать чувства. Младшие девочки выбирали объектом поклонения старших учениц, священников или учителей, посылали им любовные записки и демонстративно вздыхали в коридорах, готовясь к будущей светской жизни.
В 1859 году в Смольный пришел Константин Ушинский – молодой педагог, которого императрица Мария Александровна пригласила, чтобы вдохнуть жизнь в окостеневший институт. К тому времени обучение здесь было удручающе поверхностным: девочек натаскивали на музыку, танцы и иностранные языки, а серьезные науки считались для женщины едва ли не вредными.
Ушинский взялся за перестройку стремительно. Всего за три года он полностью изменил учебный план. Главным предметом стал родной язык, вокруг которого строилось все остальное. Уроков стало больше, появились естествознание и физика, но занятия стали короче и живее. Ушинский потребовал, чтобы воспитанницы смело задавали вопросы, и урок превращался в живую беседу, а не зубрежку.
Реформа встретила ожесточенное сопротивление консервативной части институтского руководства во главе с начальницей Марией Павловной Леонтьевой, которая жестко охраняла многолетние традиции закрытого заведения. Однако преобразования Ушинского оказались столь значительны, что его учебный план послужил нормативным образцом для всех женских институтов России. Именно с его реформы началось становление серьезного и систематического среднего женского образования в стране, а Смольный институт, несмотря на последующее свертывание многих нововведений, уже никогда не мог вернуться к прежнему укладу.