Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене

«Кобыла кума Пьера

» Pierre Subleyras, 1735 Холст, масло, 96 × 128 см Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург Одна из самых фривольных и обсуждаемых картин французского позднего барокко. Сюжет основан на одноимённой басне Жан де Лафонтен и был написан по заказу герцога Сен-Эньяна - французского посланника в Риме. В основе - сатирическая история о священнике, который воспылал страстью к красавице-жене бедняка. Мужчине нужна была лошадь для работы в поле, и хитрый «отец» пообещал помочь: мол, знает волшебные слова, способные превратить женщину в кобылу. Условия «чуда» были комически прозрачны: женщина должна раздеться и встать на четвереньки, муж - молчать и горячо молиться, чтобы хвост «удачно прирос», ведь именно с хвостом, по словам священника, всегда больше всего хлопот. Сюжет, вероятно, восходит к новеллистической традиции Джованни Боккаччо и его «Декамерону» - с тем же мотивом лицемерия духовенства и человеческой доверчивости. Сюблейра интересует не столько откровенность, сколько ирония. Картина

«Кобыла кума Пьера»

Pierre Subleyras, 1735

Холст, масло, 96 × 128 см

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Одна из самых фривольных и обсуждаемых картин французского позднего барокко. Сюжет основан на одноимённой басне Жан де Лафонтен и был написан по заказу герцога Сен-Эньяна - французского посланника в Риме.

В основе - сатирическая история о священнике, который воспылал страстью к красавице-жене бедняка. Мужчине нужна была лошадь для работы в поле, и хитрый «отец» пообещал помочь: мол, знает волшебные слова, способные превратить женщину в кобылу.

Условия «чуда» были комически прозрачны: женщина должна раздеться и встать на четвереньки, муж - молчать и горячо молиться, чтобы хвост «удачно прирос», ведь именно с хвостом, по словам священника, всегда больше всего хлопот.

Сюжет, вероятно, восходит к новеллистической традиции Джованни Боккаччо и его «Декамерону» - с тем же мотивом лицемерия духовенства и человеческой доверчивости.

Сюблейра интересует не столько откровенность, сколько ирония. Картина - это насмешка над религиозным лицемерием, над мужской наивностью и над тем, как легко «чудо» становится прикрытием для страсти.

Для XVIII века подобный сюжет балансировал на грани допустимого - именно поэтому работа вызвала столько разговоров.

Это не просто пикантная сцена, а точный социальный выпад эпохи Просвещения, где смех становится инструментом разоблачения.