Сергей замер у двери палаты. В прозрачном пакете виднелись апельсины — он купил их машинально, вспомнив, как в детстве отец чистил ему дольки, ловко срезая кожуру одной длинной спиралью. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он запрещал себе даже мысленно называть его отцом. А теперь медсестра сказала: «Он хочет вас видеть. Время на исходе».
Сергей толкнул дверь.
У окна, в сером больничном кресле, полулежал высохший старик с прозрачной трубкой под носом. Когда-то он казался Сергею огромным — теперь перед ним сидел почти незнакомый человек с глубоко запавшими глазами. Те же глаза. Только выцветшие.
— Сережа… — голос прозвучал как шелест.
Сергей поставил пакет на тумбочку, не снимая куртки, сел на край стула. Расстояние в полтора метра ощущалось как пропасть.
— Зачем ты меня позвал? — спросил он ровно, стараясь не выдать дрожи в пальцах.
Отец закашлялся, прижал платок к губам.
— Я хочу… попросить прощения. Понимаю, что не имею права. Но я должен.
— Прощения? — Сергей хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. — Ты ушел, когда мне было десять. Просто ушел. Мама поседела за месяц. Ты знал об этом? Она ждала тебя каждую субботу, ставила на стол три прибора. Три! До самого последнего дня.
— Я знаю, — отец опустил взгляд на свои исхудавшие руки. — Я видел.
— Что значит — видел? — Сергей подался вперед. — Ты пятнадцать лет не давал о себе знать, а теперь говоришь «видел»?
Старик тяжело вздохнул, будто собираясь с силами, которые утекали из него с каждым словом.
— Я стоял у подъезда, когда вы шли с похорон твоей мамы. Хотел подойти — и не смог. Так и простоял за углом, пока гроб не вынесли. Ты держал за руку Лену… твою жену, да?
Сергей вздрогнул. Он действительно помнил чей-то пристальный взгляд тогда, но списал на нервы.
— Ты даже на похороны не пришел. Она тебя любила до последнего. Спрашивала в бреду: «Витя вернулся?» А тебя не было.
В палате повисла тишина, разрываемая только писком капельницы. Отец закрыл глаза, а когда открыл, в них стояли слезы.
— Я трус, Сережа. Я ушел к другой женщине, думал, там счастье. Ошибся. А когда понял, было поздно. Стыд мешал. А потом — страх. Что ты не простишь. И я сбежал. Снова. Но все эти годы я знал о тебе: где работаешь, как внук родился, как ты назвал его Сашей… в честь моего отца.
Сергей сглотнул ком. Саша. Он действительно дал сыну имя деда, но никогда не связывал это с отцом. Или связывал? Только самому себе боялся признаться.
— У меня теперь тоже сын, — сказал он медленно. — Сашке шесть. Знаешь, я каждый вечер укладываю его спать. Даже когда падаю с ног, я рядом. Потому что помню, каково это — когда ты ждешь, а папа не приходит. Как я мог бы бросить его? Как?!
Он почти кричал. Пакет с апельсинами упал на пол, и один из них выкатился к ножкам кровати.
Отец наклонился, поднял фрукт дрожащей рукой.
— Помнишь, я говорил: «Долька — как маленькое солнце»?
— Помню, — голос Сергея сорвался.
— Я не прошу забыть всё. Просто… не держи на меня зла. Там, — он показал глазами на потолок, — я хочу попросить прощения у мамы. Но сначала — у тебя.
Сергей долго молчал, глядя на старика, в котором вдруг проступили знакомые черты — изгиб бровей, форма пальцев. Внутри боролись два мальчика: обиженный десятилетний и уставший взрослый мужчина, который тоже умел ошибаться.
Он взял апельсин из рук отца, достал из кармана ключи и начал неумело срезать кожуру. Она рвалась, сок брызнул на пальцы — солнечный, липкий, пахнущий детством.
— Я не могу сказать тебе «я прощаю» прямо сейчас, — сказал Сергей глухо. — Слишком много всего. Но я не хочу, чтобы ты уходил с этим.
Он протянул отцу дольку. Тот принял её подрагивающими губами.
— Солнце, — прошептал он и закрыл глаза.
Капельница пискнула изменившимся ритмом. Сергей взял отца за руку — впервые за пятнадцать лет. Рука была сухой и прохладной, но пальцы едва заметно сжались в ответ, а потом расслабились навсегда.
Сергей не плакал. Он сидел так очень долго, сжимая в одной ладони безжизненные пальцы, в другой — очищенный апельсин, и молчал. О том, что не успел. О том, что прощение — это путь длиною в жизнь, и он только что сделал первый шаг.