Семеро студентов. Закрытая театральная академия. Любовь, дружба и Шекспир. Деллекер-холл — место, в котором остановилось время. Здесь друзья собираются у камина в старом доме, шелестят страницами книг, носят твид и выражаются цитатами из Шекспира. Каждый семестр постановка шекспировской пьесы меняет жизнь студентов, превращает их в злодеев и жертв, королей и шутов. В какой-то момент грань между сценой и реальностью становится зыбкой, театральные страсти становятся настоящими, пока, наконец, не происходит трагедия…
Множеству странных и чудесных лицедеев, которых мне повезло называть своими друзьями (клянусь, это не про вас)
АКТ I
ПРОЛОГ
Я сижу, прикованный наручниками к столу, и думаю: «Когда бы не запрет / На разглашенье тайн моей темницы, / Поведал бы такое, что любой / Пустяк терзал бы душу» (1). Охранник стоит у двери, наблюдает за мной, будто ждет, чтобы что-то произошло.
Входит Джозеф Колборн. Он уже начал седеть, ему почти пятьдесят. Раз в несколько недель я с удивлением вижу, насколько он постарел, — а он понемногу стареет, раз в несколько недель, уже десять лет. Он садится напротив меня, скрещивает руки на груди и произносит:
— Оливер.
— Джо.
— Мне сказали, слушания по условно-досрочному прошли в твою пользу. Поздравляю. — Я бы сказал спасибо, если бы думал, что вы всерьез.
— Ты знаешь, я считаю, что тебе здесь не место.
— Это не значит, что вы считаете меня невиновным.
— Нет.
Он вздыхает, смотрит на часы — все те же, он их носит с тех пор, как мы познакомились, — как будто я ему надоедаю.
— Так почему пришли? — спрашиваю я. — Все с той же подоплекой, дважды в месяц?
Его брови образуют толстую черную линию.
— «Подоплека» — это прям охренеть в твоем духе.
— Ну, можно изъять мальчика из театра, все такое.
Он качает головой со смесью веселья и раздражения.
— И? — говорю я.
— И — что?
(1) У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 5. — Здесь и далее цитаты из пьес
Шекспира даны в переводе Е. Ракитиной, за исключением особо оговоренных случаев.
— «Виселица — дело благое. Но чем именно? Это благое дело для тех, чье дело зло» (1), — отзываюсь я, решив заслужить его раздражение. — Зачем вы здесь? Пора бы уже понять, что я вам ничего не расскажу.
— Вообще-то, — говорит он, — думаю, на этот раз мне удастся тебя переубедить.
Я выпрямляюсь.
— Как?
— Я ухожу со службы. Продался, нашел работу в частной охране. Детям надо образование оплачивать.
Пару секунд я просто таращусь на него. Мне всегда казалось, что Колборна придется усыпить, как злого старого пса, прежде чем он уйдет с поста шефа.
(1) У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 1.
— И как это должно меня переубедить? — спрашиваю я.
— Все, что ты скажешь, будет не для протокола.
— Тогда зачем суетиться?
Он снова вздыхает, и морщины на его лице становятся глубже.
— Оливер, меня не волнует наказание преступника, уже нет. Кто-то отсидел, а при нашей работе такое удовлетворение не часто получаешь. Но я не хочу уйти в отставку и еще десять лет гадать, что именно произошло десять лет назад.
Сперва я молчу. Эта мысль мне нравится, но доверия не вызывает. Я осматриваю мрачные шлакоблоки, крошечные черные видеокамеры, смотрящие вниз из каждого угла, охранника с неправильным прикусом, выставившего вперед нижнюю челюсть. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и представляю себе весеннюю свежесть Иллинойса, представляю, каково будет шагнуть наружу после того, как треть жизни давился затхлым тюремным воздухом.
Когда я, выдохнув, открываю глаза, Колборн пристально на меня смотрит.
— Не знаю, — говорю я. — Я выйду отсюда, так или иначе. Не хочу рисковать, не хочу сюда вернуться. По-моему, надежнее не будить спящих собак.
Колборн беспокойно барабанит пальцами по столу.
— А скажи-ка мне, — говорит он, — бывает, что ты лежишь в камере, смотришь в потолок, пытаешься понять, как ты здесь оказался, и не можешь уснуть, потому что никак не прогонишь воспоминания о том дне?
— Каждую ночь, — без иронии отвечаю я. — Но вот в чем разница, Джо. Для вас это был всего один день, а дальше все пошло как обычно. А для нас — один день и все последующие.
Я подаюсь вперед, опершись на локти, мое лицо оказывается всего в нескольких дюймах от его лица, так что он слышит каждое слово, когда я понижаю голос:
— Вас, наверное, так и жрет изнутри то, что вы не знаете. Не знаете кто, не знаете как, не знаете почему. Но вы и его не знали.
У него странное лицо, как будто его тошнит, словно я вдруг сделался несказанно мерзким и на меня страшно смотреть.
— Ты все это время хранил тайну, — говорит он. — Кто другой с ума бы сошел. Зачем?
— Хотелось.
— И по-прежнему хочется.
У меня за ребрами веско стучит сердце. Тайны тяжелы, как свинец.
Я откидываюсь назад. Охранник смотрит безразлично, как будто мы — чужие люди, говорящие на чужом языке, о чем-то далеком и незначительном. Я думаю об остальных. В кои-то веки о нас. Мы натворили много зла, но оно было необходимо — или так казалось. Годы спустя, оглядываясь назад, я уже не так уверен, что без него нельзя было обойтись, и теперь я думаю вот о чем: смог бы я объяснить все Колборну, все мелкие извивы и, повороты и финальный эксод? Я разглядываю его открытое, ничего не выражающее лицо, серые глаза — от них теперь расходятся гусиные лапки, но смотрят они так же ясно и твердо.
— Хорошо, — говорю я. — Я расскажу. Но вы должны кое-что понять.
Колборн не шевелится.
— Я слушаю.
— Во-первых, я заговорю, только когда выйду отсюда, не раньше. Во-вторых, все это не вернется ни ко мне, ни к кому-либо еще — никакой двойной ответственности.
И, наконец, это не извинение.
Я жду от него какого-то отклика, кивка или слов, но он только моргает, молчаливый и неколебимый, как сфинкс.
— Ну что, Джо? — спрашиваю я. — Вы это выдержите?
Он холодно, коротко усмехается:
— Да, думаю, выдержу.
СЦЕНА 1
Время: сентябрь 1997 года, мой четвертый, выпускной курс в Классической консерватории Деллакера. Место: Бродуотер, Иллинойс, в целом незначительный городок.
Осень пока стоит теплая.
Входят исполнители. Тогда нас было семеро, семь юных талантов, которых ждало необъятное бесценное будущее, хотя видели мы не дальше книжек у себя под носом. Нас всегда окружали книги, слова, поэзия, все яростные страсти мира, переплетенные в кожу и коленкор. (В том, что случилось, я отчасти виню именно это.) Библиотека Замка была просторным восьмиугольным залом, заставленным вычурной старинной мебелью; вдоль его стен шли книжные полки, убаюкивающее тепло поддерживал внушительный камин, горевший почти постоянно, независимо от температуры снаружи. Часы на каминной полке пробили двенадцать, и мы один за другим заворочались, как семь оживающих статуй.
— Глухая полночь (1), — произнес Ричард. Он сидел в самом большом кресле, как на троне, вытянув длинные ноги и поставив пятки на каминную решетку. Три года в роли королей и завоевателей научили его сидеть так на любом стуле, на сцене или вне ее. — А к восьми часам нам должно стать бессмертными.
Он со стуком захлопнул книгу.
Мередит, свернувшаяся по-кошачьи в углу дивана (в другом, как пес, развалился я), потеребила прядь длинных темно-рыжих волос и спросила:
— Ты куда?
Ричард: «Устав от дел, спешу скорей в кровать…» (2)
Филиппа: Не начинай.
Ричард: Рано вставать, все дела.
Александр: Можно подумать, он волнуется.
Рен, сидевшая по-турецки на подушке у огня и не замечавшая, что вокруг нее идет перепалка, сказала:
— Все выбрали фрагменты? Я никак не решу.
Я: Может, Изабеллу? Изабелла у тебя безупречная.
Мередит: «Мера» — это комедия, бестолочь. Мы прослушиваемся для «Цезаря».
— Не понимаю, зачем нам вообще прослушивания. — Александр, скрючившийся над столом в темной глубине зала, потянулся к бутылке скотча, которая стояла у его локтя. Налил себе, выпил залпом и сморщился, глядя на нас. — Я бы раскидал всю эту хрень хоть сейчас.
(1 )У. Шекспир. Мера за меру. Акт IV, сцена 2.
(2) У. Шекспир. Сонет 27. Перевод М. А. Финкеля.
— Как? — спросил я. — Я сроду не знаю, кем окажусь.
— Это потому что тебе дают роль в последнюю очередь, — сказал Ричард. — Что останется, то и дадут.
Мередит цокнула языком:
— Кто мы сегодня? Ричард или Дик собачий?
— Плюнь на него, Оливер, — сказал Джеймс.
Он сидел один, в самом дальнем углу, не желая отрываться от своего блокнота. На нашем курсе он всегда занимался серьезнее всех, что (возможно) объясняло, почему он был среди нас лучшим актером и (без сомнения) почему его никто за это не презирал.
— Вот. — Александр вытащил из кармана несколько свернутых трубочкой десяток и пересчитал их, разложив на столе. — Здесь пятьдесят долларов.
— За что? — спросила Мередит. — Хочешь приватный танец?
— А ты что, тренируешься для будущей карьеры?
— В жопу меня поцелуй.
— Попроси как следует.
— За что пятьдесят долларов? — спросил я, чтобы их перебить.
Из нас семерых Мередит и Александр ругались больше всех, и пересквернословить другого было для них обоих предметом какой-то извращенной гордости. Дай им волю, они всю ночь не остановятся.
Александр постучал по десяткам длинным пальцем.
— Спорю на пятьдесят долларов, что прямо сейчас перечислю распределение и не ошибусь.
Мы впятером с любопытством переглянулись; Рен по-прежнему хмурилась, глядя в камин.
— Ладно, давайте послушаем, — с усталым вздохом произнесла Филиппа, будто ее одолело любопытство.
Александр откинул с лица непослушные черные кудри и начал:
— Ну, Цезарем явно будет Ричард.
— Потому что мы все втайне хотим его убить? — спросил Джеймс.
Ричард поднял бровь.
— Et tu, Bruté?
— Sic semper tyrannis, — ответил Джеймс, чиркнув ручкой по горлу, как кинжалом. Так всегда тиранам.
Александр указал на одного, потом на другого.
— Именно, — сказал он. — Джеймс будет Брутом, потому что он всегда играет хороших, а я — Кассием, потому что всегда играю плохих. Ричард и Рен не могут быть мужем и женой, это был бы изврат, так что она будет Порцией, Мередит — Кальпурнией, а тебе, Пип, опять в мужика. Филиппе, которой роль подобрать было труднее, чем Мередит (femme fatale) или Рен (ingénue), вечно приходилось переодеваться мужчиной, когда у нас кончались годные женские роли — что в шекспировском театре бывает часто.
— Убейте меня, — сказала она.
— Погоди, — вмешался я, наглядно подтверждая гипотезу Ричарда о том, что я в процессе распределения ролей вечно остаюсь невостребованным, — а я тогда кто?
Александр осмотрел меня, прищурившись, провел языком по зубам.
— Скорее всего, Октавий, — постановил он. — Антонием тебя не назначат — не обижайся, но ты просто недостаточно заметен. Им будет этот, невыносимый, с третьего курса, как его?
Филиппа: Ричард Второй?
Ричард: Обхохочешься. Нет, Колин Хайленд.
— Потрясающе. — Я уставился в текст «Перикла», который просматривал, наверное, раз в сотый. Таланта у меня было вдвое меньше, чем у любого из них, и я, казалось, был обречен вечно играть второстепенную роль в чьей-то чужой истории. Сколько раз я спрашивал себя, искусство ли подражает жизни, или все совсем наоборот.
Александр: Пятьдесят баксов на то, что распределение будет именно таким. Забьемся?
Мередит: Нет.
Александр: Почему?
Филиппа: Потому что так все и будет.
Ричард со смешком поднялся из кресла.
— Будем надеяться.
Он направился к двери, по дороге потянулся и ущипнул Джеймса за щеку:
— Покойной ночи, милый принц…
Джеймс отбил руку Ричарда блокнотом и снова нарочито за ним спрятался. Мередит, эхом отозвавшись на смех Ричарда, произнесла:
— Ты, когда в сердцах, горячее всех в Италии! (1)
— Чума на оба ваши дома, — пробормотал Джеймс.
(1) У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт III, сцена 1.
Мередит потянулась — с тихим многообещающим стоном — и оторвалась от дивана.
— В постельку? — спросил Ричард.
— Да. После того, что сказал Александр, всякая работа лишена смысла.
Книги она так и оставила разбросанными на низком столике у камина, а рядом с ними пустой винный бокал с полумесяцем помады у ободка.
— Доброй ночи, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Бог в помощь.
Они вдвоем растворились в коридоре.
Я потер глаза, которые уже горели от многочасового чтения. Рен швырнула книгу за спину, через голову, и я вздрогнул, когда та шлепнулась на диван рядом со мной.
Рен: К черту всё.
Александр: Вот это боевой дух.
Рен: Просто прочту Изабеллу.
Филиппа: Просто иди спать.
Я пытался сосредоточиться на тексте, в котором было такое количество пометок, что он почти уже не читался.
Перикл: Прощай, Антиохия! Я узнал,
Что люди, не стыдящиеся дел
Черней, чем ночь, из кожи лезут вон,
Чтоб доступ к ним был свету прегражден.
Виною порождается вина.
Как дым с огнем, кровь с похотью дружна (1)
Я вполголоса пробормотал последние две строки. Я знал их наизусть, знал уже не первый месяц, но меня все равно грыз страх забыть слово или фразу во время прослушивания. Я взглянул на Джеймса, сидевшего в другом конце
зала, и спросил:
— Ты никогда не думал, знал ли Шекспир эти монологи так же хорошо, как мы, хоть наполовину?
Он отвлекся от того, что читал, поднял глаза и ответил:
— Все время думаю.
Я изобразил улыбку: меня хоть как-то поддержали.
— Что ж, я сдаюсь. Так ничего и не сделал.
Джеймс посмотрел на часы.
(1) У. Шекспир. Перикл. Акт I, сцена 1. Перевод И. Мандельштама.
— Я, по-моему, тоже.
Я сполз с дивана и направился за Джеймсом по винтовой лестнице в нашу общую спальню — точно над библиотекой, верхнюю из трех комнат в каменной надстройке, которую обычно называли Башней. Раньше здесь был просто чердак, но в семидесятые паутину и хлам убрали, чтобы освободить место для новых студентов. Двадцать лет спустя здесь поселились мы с Джеймсом: две кровати с синими деллакеровскими покрывалами, два уродских старых шкафа и несколько разномастных книжных полок, слишком неприглядных для библиотеки.
— Думаешь, все выйдет, как говорит Александр? — спросил я.
Джеймс стянул футболку, растрепав волосы.
— По мне, все слишком предсказуемо.
— А когда нас удивляли?
— Фредерик постоянно меня удивляет, — сказал Джеймс. — Но последнее слово будет за Гвендолин, как всегда.
— Дай ей волю, Ричард бы играл всех мужчин и половину женщин.
— А Мередит, таким образом, другую половину. — Он прижал ладони к глазам. — Когда у тебя завтра прослушивание?
— Сразу после Ричарда. А Филиппа после меня.
— А я за ней. Господи, я за нее так переживаю.
— Да, — сказал я. — Удивительно, как она не вылетела.
Джеймс задумчиво нахмурился, выпутываясь из джинсов.
— Ну, она покрепче других. Может, поэтому Гвендолин ее и мучает.
— Просто потому, что она выдержит? — спросил я, сбрасывая одежду кучей на пол. — Жестоко.
Он пожал плечами:
— Это же Гвендолин.
— Если бы решение принимал я, я все сделал бы наоборот, — сказал я. — Александра Цезарем, а Ричарда Кассием.
Джеймс откинул одеяло и спросил:
— А я так и буду Брутом?
— Нет. — Я швырнул в него носок. — Ты — Антоний. В кои-то веки я получу главную роль.
— Ты еще будешь трагическим героем. Просто дождись весны.
Я поднял глаза от ящика комода, в котором копался.
— Фредерик опять делился с тобой секретами?
Джеймс лег и закинул руки за голову.
— Ну, допустим, он упомянул «Троила и Крессиду».
Ему пришла в голову фантастическая мысль поставить ее как битву полов. Все троянцы — мужчины, все греки — женщины.
— Безумие.
— Почему? Про секс в пьесе не меньше, чем про войну, — сказал Джеймс. — Гвендолин, конечно, захочет, чтобы Ричард был Гектором, но тогда тебе достается Троил.
— А почему вдруг не ты Троил?
Он поворочался, выгнул спину.
— Ну, допустим, я заметил, что хотел бы внести в свое резюме больше разнообразия.
Я уставился на него, не зная, чувствовать ли себя оскорбленным.
— Не надо так на меня смотреть, — сказал Джеймс с оттенком упрека в голосе. — Он согласился, что нам всем не повредит выйти за привычные рамки. Меня достало играть влюбленных дураков вроде Троила, а тебе, уверен, надоело вечно играть второстепенных персонажей.
Я плюхнулся спиной на кровать.
— Да, наверное, ты прав.
Пару секунд я позволил мыслям поблуждать, потом со смешком выдохнул.
— Что смешного? — спросил Джеймс, потянувшись выключить свет.
— Тебе надо играть Крессиду, — ответил я. — Ты из нас единственный достаточно хорош собой.
Мы лежали в темноте и смеялись, пока не уснули, и спали крепко; откуда нам было знать, что вскоре поднимется занавес нашей собственной драмы...
Книгу можно приобрести на Ozon и Wildberries.