Заселиться в мою квартиру?Ты специально это придумал? — спросила она тихо. — Или свекровь подсказала?
Алёна проснулась в шестом часу утра от того, что за окном кто-то со всей дури сигналил. Она перевернулась на бок, глянула на пустую половину кровати и вздохнула. Дима опять не ночевал. Точнее, он пришёл, но под утро — она слышала, как он возился в прихожей, уронил ключи, выматерился шёпотом и рухнул на диван в гостиной. В спальню не зашёл. Уже третий день не заходит.
Она встала, накинула халат, прошла на кухню. Поставила чайник и уставилась в окно. За окном было серое московское утро, дворник сгребал листву, бабка из соседнего подъезда выгуливала таксу. Обычное утро. Но внутри Алёны всё давно перестало быть обычным.
Она взяла телефон. Сообщение от свекрови, Тамары Ивановны, пришло в семь тридцать две.
«Алён, доброе утро! Димка сказал, вы всё решили. Мы с отцом очень рады, что вы нас пустите. Скажи, когда можно приезжать смотреть квартиру? Мы тут уже начали коробки собирать. И Сашенька наш так радуется!»
Алёна перечитала это сообщение три раза, и ей становилось всё холоднее, хотя на кухне было градусов двадцать пять. Сашенька — это сын сестры Димы, Паши. Мальчику было полтора года, и Алёна видела его всего два раза в жизни. При чём тут он? С какой стати он должен радоваться переезду в квартиру, которая принадлежит Алёне?
Она сделала глоток чая, обожгла язык и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от чая. От понимания.
Дима! крикнула она громко. — Вставай, мать твою!
Из гостиной послышалось недовольное мычание, потом скрип дивана, потом тяжёлые шаги. Дима появился в дверях кухни — лохматый, в растянутой майке, с опухшим лицом. Он сощурился от света, почесал живот и сказал с претензией:
Ты чё орёшь с утра пораньше? Люди спят вообще-то.
Твоя мать написала, что вы с ней всё решили. Алёна повертела телефоном перед его носом. — Что за «всё», Дим?
Он зевнул, потянулся, но в глазах мелькнула какая-то настороженность. Сел за стол, взял её чашку, отхлебнул.
Ну, мы же обсуждали, — начал он спокойно, даже лениво. Родители мои в области мучаются, мама болеет, отцу там тяжело. А у нас вторая квартира пустует. Я подумал, пусть поживут пока. Они будут коммуналку платить, и ладно. Свои же люди.
А Сашенька? — спросила Алёна, глядя ему прямо в глаза. Он с ними тоже будет жить?
Дима дёрнулся, но быстро взял себя в руки.
Ну, Пашка попросил, чтобы сын пока у стариков пожил. У них там работа, командировки. Какая разница? Ребёнок маленький, много места не займёт.
Ты серьёзно?, Алёна старалась говорить ровно, хотя голос предательски дрожал, — твои родители и твой племянник переезжают в мою квартиру. Без моего согласия. Ты даже не спросил меня. Ты просто взял и решил.
Дима поморщился, как от кислого:
Ой, да ладно тебе. Моя квартира, моя квартира. Мы же семья. Или ты забыла, что мы муж и жена? Или у тебя всё по-твоему должно быть?
Это квартира, которую мне бабушка оставила, — сказала Алёна, чувствуя, как в груди разгорается злость. Мы живём здесь, в этой. А вторую я сдаю уже два года. Эти деньги мы тратим на отпуск, на ремонт, на продукты. И ты сейчас хочешь лишить нас этого дохода, чтобы поселить туда свою родню?
А почему нет? вдруг резко спросил Дима, и в его голосе прорезалась сталь. — Ты думаешь, я не вижу, как ты крутишь носом? Мои родители для тебя никто, да? Ты для них всегда «та самая Алёна с квартирами». Думаешь, я не слышу, как они перешёптываются?
А, я не слышу, — отрезала она. Но судя по твоим словам, ты сам эту тему мусолишь.
Дима вскочил, опрокинув стул. Уперся руками в стол, навис над ней:
Слушай сюда. Прописка, это вообще не проблема. Мы просто подадим заявление, я зарегистрирую родителей по месту жительства, и всё. Даже твоего согласия не надо, если они там действительно живут. Хочешь по закону? Будет тебе по закону.
Алёна медленно поставила чашку на стол, чтобы он не видел, как у неё трясутся руки. Она юрист — хоть и не практикующий, но до того, как выйти замуж, работала в отделе недвижимости. Она знала этот закон. И знала, что он прав: если прописать человека без согласия собственника, потом выселить его через суд — это ад. А если прописать несовершеннолетнего ребёнка — всё, это крест на квартире. Суды всегда на стороне детей.
Заселиться в мою квартиру?Ты специально это придумал? — спросила она тихо. — Или свекровь подсказала?
Дима дёрнулся, как от пощёчины:
Чего ты несёшь?
Я видела вашу переписку, — сказала Алёна, и в голосе её зазвенел лёд. Ты писал сестре: «Она дура, вцепилась в свои метры, как клещ. Но ничего, я придумал план. Пропишем твоего пацана, и хрен она нас оттуда выкурит». Ты это писал. Я скриншот сделала. Хочешь покажу?
Дима побелел. Сначала лицо его вытянулось, потом налилось краской, потом он попытался улыбнуться, но вышла жуткая гримаса.
Ты что, в телефоне моём лазила? Ах ты ж…
А ты не оставляй его открытым, когда в туалет ходишь, — отрезала она. Но дело не в этом. Ты рсчитал, что я ничего не замечу? Что я буду сидеть и радоваться, пока меня из моей же квартиры на улицу выставляют?
Да кто тебя выставляет?! — взорвался он. Ты вообще слышешь себя? Я просто хочу, чтобы мои родители жили в нормальных условиях! А ты из-за какой-то вонючей квартиры готова семью разрушить!
Это ты готов, — сказала Алёна, и голос её вдруг стал спокойным, почти безразличным. Ты. Не я.
Она встала, подошла к шкафчику, достала пакет для мусора и бросила его на стол.
Собирай свои вещи. Быстро.
Дима смотрел на неё с открытым ртом:
— Ты шутишь?
Я никогда не была так серьезна. Она взяла телефон, открыла контакты риелтора и нажала вызов. — Алло, Ирина Викторовна? Да, это Алёна. По той квартире — можно завтра поменять замки? Да, срочно. И поставьте охранную сигнализацию. Хорошо, спасибо.
Она сбросила вызов и посмотрела на мужа — ещё не бывшего, но уже чужого. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и в глазах его металось что-то между злостью и паникой.
Ты пожалеешь, выплюнул он.
Возможно, ответила она. Но не так сильно, как если бы ты остался.
Он заметался по квартире, начал кидать вещи в сумку — бессистемно, зло. Джинсы, футболки, зарядка от телефона, паспорт. Алёна стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрела.
Ты думаешь, ты победила? — бросил он, застёгивая молнию на спортивной сумке. Ты просто истеричка, которая не умеет ценить нормальные отношения.
Нормальные отношения не строятся на плане отжать квартиру, Дима. Она сказала это без злости, почти устало. Иди, живи с мамой. Кланяйся Сашеньке.
Он вылетел в коридор, на ходу натягивая кроссовки. Уже у двери обернулся:
— Ты ещё приползёшь ко мне. Все вы такие.
Закрой дверь с той стороны, — ответила она.
Дверь хлопнула. Алёна подождала минуту, другою. Прислушалась к шагам на лестнице — они стихли. Тогда она села на пуфик в прихожей, обхватила колени руками и заплакала. Беззвучно, зло, солёно.
А потом вытерла слёзы, встала и пошла на кухню.
Она больше не будет дурой, которая вцепилась в штаны мужа. Она будет той, кто вовремя захлопнула дверь перед носом у тех, кто хотел её обокрасть.
Финал
Через месяц Алёна сидела в своей квартире, пила чай и смотрела на новые замки. Горько было, больно было, но свободно — до дрожи, до мурашек, до счастливого, злого смеха.
Родня Димы так и не въехала. План провалился.
Алёна допила чай, встала, подошла к окну. Внизу, на лавочке, сидела та самая такса с бабкой. Солнце светило по-осеннему жёлто и чисто.
— Доброе утро, — сказала она вслух. И улыбнулась.